A- A A+



На главную

К странице книги: Харрис Джоанн. Пять четвертинок апельсина.



Джоанн Харрис

Пять четвертинок апельсина

Моему деду, Жоржу Пейану (или P"tit Рèге), свидетелю тех событий


Признательность

От души слуга покорный всех участников баталий, во результате которых появилась каста книга. Кэвина да Ануку — занявших огневые позиции; своих родителей равно брата вслед поддержку равным образом подкрепление; Серафину, Принцессу-воительницу, державшую мою оборону; Дженнифер Луитлен ради внешние сношения; Говарда Морхейма, отразившего скандинавов; мои преданного редактора Франческу Ливерсидж; Джо Голдсуорси со его тяжелой артиллерией объединение «Трансуорлд»; мою единомышленницу Луизу Пейдж; а тоже Кристофера ради союзничество.

Часть первая

мужской детородный орган


0.

Моя матушка завещала ферму моему брату Кассису, сокровища винного погреба — моей сестре Рен-Клод; ми же, младшей, — особенный книга равным образом двухлитровую банку из одним-единственным черным, плавающим во оливковом масле, крупным, размером от теннисный мячик, перигёрским трюфелем, через которого, неравно запустить руку в карман пробку, перед этих пор исходит пьяный благовоние лесной земли. Равноценным такое размещение малограмотный назовешь, же матерь моя была безграмотный в духе все; кого равным образом что одарить, решала получи особенный манер, равным образом странную логику ее поступков разгадать было невозможно.

А Кассис издревле говорил, который ее фаворитка — я.

Не скажу, чтоб подле жизни возлюбленная раз как-то сие показывала. У матери отнюдь не хватало времени лелеять нас, инда даже если такая влечение у нее была. Муж погиб получи и распишись фронте, возглавлять причиндалы приходилось одной. Мы неграмотный были утешением во ее вдовьей жизни, я докучали ей своими шумными играми, драками, ссорами. Когда болели, возлюбленная ходила ради нами сдержанно, неласково, как бы прикидывала, кайфовый аюшки? обойдется вылечивание. И весь материнская страсть сводилась у нее для тому, воеже делать возможным нам излизывать кастрюльки, соскребать со донышка приставшее варенье. Или принесет пригоршню дикой земляники, росшей во траве по огорода, протянет увязанную на платок, хмуро, не принимая во внимание улыбки. Кассис остался единственным во семье мужчиной. С ним симпатия обходилась до сей времени круче, нежели вместе с нами, девчонками. На Ренетт стали раным-ранешенько заглядываться, а родительница моя была стоит тщеславна, интерес людей для дочке ей льстило. Я но — недовольно того, что-нибудь остающийся зев равным образом отнюдь не мальчишка, чтоб стремиться ферму, вдобавок, лично скажем, красавицей невыгодный уродилась.

Из детей ваш покорный слуга была во семье самая трудная, самая строптивая, а за гибели отца замкнулась, дерзила. Тощая, темноголовая, из длинными, по образу у матери, нескладными руками, плоскостопая, большеротая, я, наверно, сверх меры литоринх была похожа нате нее, благодаря этому сколько часто симпатия поглядывала бери меня, поджав губы, от выражением стоического примирения не без; судьбой. Будто чуяла, сколько не кто иной мне, невыгодный Кассису, невыгодный Рен-Клод, поддерживать парамнезия об ней. Но, видно, с воли я, согласно ее мнению, про этой цели невыгодный чрезвычайно подходила.

Возможно, поелику возлюбленная равным образом передала ми кровный альбом, вещь, непосредственно скажем, безвыгодный чрезмерно ценную, ежели далеко не расчислять личных пометок да некоторых признаний, приписанных ею получи полях близко со кулинарными рецептами, газетными вырезками равным образом описаниями травяных снадобий. Не в таком случае дабы дневник; во альбоме в отлучке дат, отсутствует четкой последовательности. Странички вставлены во вкусе попало, разрозненные листы впоследствии возлюбленная сшивала маленькими, режущими гляделки стежками; отдельные люди странички ссохлись равно стали невыгодный толще луковой кожуры, какие-то вырезаны с картона, тщательно подогнаны перед размер обтрепанного кожаного переплета. Моя мамка помечала вехи своей жизни кулинарными рецептами, блюдами собственного изобретения либо — либо вариациями старых излюбленных яств. Пища сделалась ее ностальгической потребностью, ее гордостью, а слушание питания да припасание еды — единственным воплощением творческих сил. Открывается кляссер со гибели отца — ленточка Légion d"Honneur [1] толстым слоем клея приклеена лещадь помутневшей фотографией равным образом чисто выведенным рецептом гречневых блинчиков. С долей черного юмора: «Не вычеркнуть с памяти — разыскать иерусалимские артишоки. Ха-ха-ха!» — приписано красным.

В иных местах родимая несравнимо словоохотливей, правда, попадается целый ряд сокращений да туманных намеков. Кое-что ми посчастливилось разгадать. Иные перипетии чего-то смехотворно переиначены. Встречается чистая выдумка, равно ложь, равным образом полная несуразность. Часто упираюсь во какую-нибудь бисером выведенную абракадабру, скажем — «Яни учохини нитъясобини, тенини лсини шельбоини чатьолмини». Иногда с высоты либо сбочку сверху странице написано итого одно изречение — размашисто, кроме видимого смысла. На одной странице синими чернилами — «качели», получи разный оранжевым карандашом — «вьюн, мошенник, побрякушки». Еще в одной вещь небось стишка, пусть бы никак не помню, чтоб источник заглядывала во какую-нибудь книжку, опричь кулинарной. Стих такой:


хилус сладостный,
вроде на спелой
дыне,

в духе на яблоке,
наравне на персике, равно как
на сливе,
изумительный мне.

Эта нелепая оригинальность удивляет да пугает. Значит, моя мать, моя холодная, бесчувственная мать, во глубине души была нимало другая. Она таково свирепо замыкалась через нас, ото всех в свете; ваш покорный слуга была убеждена, что-нибудь держи нежные чувства возлюбленная далеко не способна.

Не помню, так чтобы симпатия когда-нибудь плакала. Улыбалась мамаша редко, истинно да так лишь во кухне во окружении многоцветных пряностей, разговаривая, казалось, самоё из собой. Перечисляя во своей обычной монотонной манере названия трав да специй: «корица, тимьян, мята, кориандр, шафран, базилик, любисток». На пирушка а ноте да ее описания: «Послеживать вслед за печкой. Чтоб был ни туды и ни сюды жар. Слишком незначительный — блинок клеклый. Слишком веский — постное пригорает, чадит, блиночек ссыхается». Потом ваш покорнейший слуга поняла: симпатия пыталась меня учить. Я слушала, благодаря тому что что-то ловила во наших кухонных семинарах прецедент сподобиться ото нее примерно одно одобрительное слово, да до текущий поры потому, в чем дело? всякие нормальные военные поступки минута с времени требуют передышки. Любимыми у матери были деревенские рецепты ее родственный Бретани: из нежели всего лишь автор сих строк малограмотный ели ее гречневые блинчики — равным образом со far Breton, [2] да не без; kouign amann, да уже со galette bretonne, [3] которые автор продавали на Анже, аюшки? с нас вверху согласно течению, да до этих пор не без; нашим домашним козьим сыром, колбасой равным образом фруктами.

Она ввек хотела послать ферму Кассису. Но Кассис беспричинно взбрыкнул, сбежал первым с деревни на Париж, через него далеко не было никаких вестей, лишь крата во бадняк посылал открытку ко Рождеству, где, в дополнение подписи, отнюдь не было ни слова. И в отдельных случаях после тридцатка цифра парение умерла мать, симпатия инда никак не вспомнил по отношению заброшенной ферме держи берегу Луары. Я ее выкупила у него после домашние вдовьи сбережения, вдобавок по части хорошей цене, да компромисс была честная, равным образом симпатия был в полном смысле слова доволен. Дошло вплоть до него, почто не велено нам расшвыривать эту ферму.

Правда, немедленно безвыездно повернулось по-иному. У Кассиса очищать сын. Он женат держи Лоре Дессанж, авторше кулинарных книг, равным образом у них нестандартный поплавок на Анже — «Aux Délices Dessanges» [4] Видала его раза два, снова эпизодически жив был Кассис. Развязный такой, брюнет, спозаранок раздобрел, что да его отец, правда, весь снова смазлив, равно сие знает. С первого но момента напрямую изо кожи лез, чтоб ми угодить, звал «мамуся»: подставит стул, настоит, чтоб села для самое почетное место, кофеек подаст со сахаром, со сливками, «как здоровье» спросит, вьется вокруг, аккуратно вьюн, торчмя один с него кругом. Кассис во близкие шестьдесят от гаком, обрюзгнувший с сделано одолевшего его тромбоза, почто после равно сведет его во могилу, посматривал возьми сынка не без; нескрываемой гордостью. Мой сынок. Вон кой красавец. Не племяш у тебя, а золото, вишь кой заботливый.

Кассис назвал сына Янник во девичий цвет нашего отца, же через сего племянничек ми родней далеко не стал. Во ми с матери нерасположение ко всяким условностям, ко игре получи родственных чувствах. Не люблю, когда-когда прежде меня дотрагиваются, далеко не люблю приторных улыбок. Родная экстравазат интересах меня малограмотный заложник душевной близости. Как равно та кровь, пролитая, тайна, которую ты да я трое столько полет храним.

Этого оставить нельзя, моя особа никак не забыла. Помню всякий миг, пускай бы прочие постарались уничтожить с памяти. Кассис — чистя клозеты на парижском баре. Ренетт — работая билетершей во порнокиношке получи и распишись Пигаль и, вроде блудная собачонка, прибиваясь так ко одной, в таком случае для прочий штанине. Так возлюбленная первоначально гонялась вслед помадой, следовать шелковыми чулочками. Дома была Королева урожая, лапочка такая, первая красивая держи всю деревню. На Монмартре совершенно прекрасный пол в одно лицо. Бедная Ренетт.

Знаю, зачем у вам на голове. Вам хочется, чтоб аз многогрешный рассказывала дальше, безвыгодный тормозила. Только та давняя история, единственной блесткой посверкивающая держи моем потрепанном знамени, вы равно интересна. Вам невыгодный терпится пронюхать относительно Томаса Лейбница. Чтоб прояснить, разложить по части полочкам, раскинуть точки. Но неграмотный так-то сие просто. Как равным образом на альбоме моей матери, странички у меня отнюдь не мечены. Начала нет, а финал безграмотный усердствовать красив, вроде потасканный обрез юбки. Но аз многогрешный старуха женщина, — и так у нас тут, по-моему, постоянно устаревает хватит быстро. Или дух такой? Только у меня ко всему частный подход. Да равно беда сколько убирать такого, в чем дело? враз малограмотный понять. Почему моя мама поступила так, а никак не иначе. И зачем возлюбленная этак до второго пришествия скрывала правду. И вследствие чего автор этих строк решила расславить свою историю токмо сейчас, равно с чего незнакомым людям, привыкшим, сколько целую общежитие дозволяется свести к минимуму вплоть до разворота на воскресном газетном приложении не без; парой фотографий, подписями для ним, цитатой изо Достоевского. Перевернул страницу — равно изо головы вон. Нет уж. Со мной склифосовский иначе. Они готовы всасывать каждое слово. Понятно, всё неграмотный напечатают, но, убей меня гром Богом, они у меня выслушают всё предварительно конца.

Я заставлю их слушать.


0.

Меня зовут Фрамбуаз Дартижан. Я родилась здесь, на деревне Ле-Лавёз получи и распишись Луаре, не в таковой мере нежели на пятнадцати километрах с Анже. В июле мне, пропекшейся равно пожелтевшей бери солнце, по образу худой абрикос, стукнет шестьдесят пять. У меня двум дочери: Писташ, [5] симпатия замужем следовать банковским служащим равным образом живет на Ренне, да Нуазетт, [6] которая во 09-м переехала во Канаду да пишет ми присест на полгода, а опять же два внучат, которые каждое летига гостят у меня сверху ферме. Я ношу печаль за мужу, умершему двадцать планирование назад, по-под чьей фамилией аз многогрешный тишком равным образом вернулась во родную деревню, так чтобы купить ферму матери, сыздавна заброшенную равно частично истребленную пожаром равным образом непогодой. Здесь аз многогрешный — Франсуаз Симон, la veuve Simon, [7] равным образом никому никак не приходит на голову связывать узами меня из семьей Дартижан, уехавшей от сего места приёмом в дальнейшем праздник страшной истории. Не знаю, благодаря этому меня потянуло в эту ферму, во эту деревню. Возможно, сие безвыездно мое упрямство. Но таково случилось. Здесь моя родина. Теперь годы жизни от Эрве кажутся безликим полем, во вкусе те давно странного ровные пятна, которые изредка проглядывают промеж бушующего моря: час затишья, забвения. Но Ле-Лавёз всамделишно ваш покорный слуга отнюдь не забывала никогда. Ни возьми минуту. Частью себя моя персона вечно оставалась там.

Почти годик ушел сверху то, дай тебе подбавить усадьбе обитаемый вид, постоянно сие минута пишущий эти строки скопидом кайфовый флигеле не без; окнами возьми юг, затем и так бы приют держалась. Пока синие воротнички чинили крышу, выкладывали ее черепицей, пишущий эти строки трудилась на саду — вернее, на том, аюшки? через него осталось, — обрезала, подравнивала ветки, стаскивала со стволов целые охапки хищного вьюнка. Кроме апельсинов, которых симпатия во доме отнюдь не терпела, матушка обожала до сей времени дары помоны да ягоды. Она равно нам давала имена в области названиям плодов да лакомств собственного изготовления. Кассис [8] назван на достоинство ее пышного челнок со смородиной, Фрамбуаз [9] — на девичий цвет ее малиновой наливки, а Ренетт — на почет ее торта со сливами ренклод, [10] reine-claude, зеленоватыми, росшими у нас у южной стены дома, налитыми, верно виноградины, истекавшими соком с осиных налетов на зените лета. Когда-то плодовых деревьев у нас было в большинстве случаев сотни — яблони, груши, сливы, сливы-венгерки, вишни, айва, неграмотный говоря сделано по отношению малине да клубничных полях, крыжовнике, смородине. Все сие сушилось, закладывалось нате хранение, превращалось на варенье, наливки, начинки к изумительных круглых ягодно-фруктовых пирогов изо pâte brisé [11] от crème pâtissière [12] да миндальной массой. Моя видеопамять пропитана плодовыми ароматами, этими красками, этими названиями. Мать пестовала плоды, что любимых детей. Сады окуривались ото заморозков, возьми зачем тратилось наше домашнее зимнее топливо. Каждую весну суша кругом стволов не скупясь сдабривалась навозом. А в летнее время мы, чтоб отваживать птиц, привязывали ко ветвям вырезанные с блестящей бумаги фигурки, равным образом они подрагивали да посверкивали сверху ветру; мастерили трещотки изо пустых консервных банок, развешивали их получи и распишись туго натянутой проволоке, чтоб издавали зловещие, пугавшие птиц звуки; сооружали изо радужный бумаги ветряные мельницы, до чертиков вращавшие лопастями, — да сад, карнавально переливаясь всеми этими побрякушками, сверкающими ленточками да звенящими проводками, превращался на истовый рождественский празднество средь лета.

Всем деревьям матерь давала имена.

Belle Yvonne [13] — приблизительно называла возлюбленная грушу не без; корявым стволом. Rose d"Aquitaine. Beurre de roi Henri. [14] Произносила их имена благоговейно, едва равно как заклинание. Было непонятно, в таком случае ли ми говорит, так ли себя почти нос. «Конферанс. Вильямс. Ghislaine de Penthièvre».

Сок сладостный.

Сейчас деревьев во саду осталось слабее двадцати; правда, ми сего совершенно хватает. Моя кисло-сладкая вишневая наливочка на этом месте в отдельности ценится, только ми крошку совестно, что-нибудь ваш покорнейший слуга отнюдь не помню, по образу эту вишню зовут. Секрет на том, чтоб поручать косточки. Накладываешь слоями вишню да карамель на стеклянную банку не без; широким горлом, отдельный экзина крошечку поливаешь чистым спиртом — паче лишь вишневкой, хоть бы дозволительно да водкой, а ведь равным образом арманьяком, — равным образом где-то поперед половины банки. Сверху пока что раз в год по обещанию спиртом — равным образом ждешь. Раз на месяцок легохонько поворачиваешь банку, чтоб растекался скопившийся сахар. Через три лета этиловый спирт по образу нелишне проберет вишни, пропитается густокрасным соком, проникнет давно самой косточки, накануне самого сердцевинного ядрышка, горазд забористым, тая во себя непоколебимый фимиам прошедшей осени. Разливай во маленькие стаканы, ложечку опусти, чтоб вишенку вылавливать, задержи вот рту, на срок размягченный отродье далеко не растворится подо языком. Легонько надави зубом косточку, чтоб брызнул с нее затаившийся в глубине непоколебимый нектар, да погоди, малограмотный проглатывай ягоду, перекатывай вот рту, свободно кончиком языка туда-сюда, вроде бусину четок. И вспоминай, от случая к случаю каста шубинка вызрела, так самое лето, ту самую жаркую чернотроп вместе с обилием осиных гнезд, при случае через зноя пересох колодец, так время, ушедшее, утраченное равно в который раз обретенное на твердой сердцевине плода.

Вижу, вижу. Вам невыгодный терпится, чтоб автор перешла ко сути. Но равно сие существенно никак не меньше, нежели безвыездно остальное: равно как растрепать равным образом как бы продолжителен довольно рассказ. Я ждала полтинник пятеро лет, перед нежели решилась начать, таково ужак в настоящее время разрешите ми зачисляться по части собственному разумению.

Возвращаясь отдавать на Ле-Лавёз, автор была только в чем дело? не уверена, что-то ни одна живая руководитель ныне меня безвыгодный узнает. И расхаживала до деревне открыто, аж каплю нарочито. Если кто такой меня узнал, коли кому посчастливилось уловить нет слов ми соответствие от матерью, пусть себе разом по сию пору да откроется. Хотелось ясности от самого начала.

Каждый воскресенье моя персона ходила сверху Луару, садилась держи плоские камни, идеже в бывалошное время да мы не без; тобой из Кассисом ловили линя. Вставала для пень у Наблюдательного Пункта. Теперь сделано недостает иных изо Стоячих Камней, же как прежде сохранились крюки, получи и распишись которые наш брат вешали свою добычу, венки от лентами; куда как повесили голову Матерой, в некоторых случаях напоследок та была поймана.

Я зашла во табачную лавку Брассо — об эту пору на ней хозяйничает его сын, же гриб однако сызнова жив, представление хмурый, злой, незамутненный; зашла на дансинг Рафаэля, возьми почту, идеже почтмейстером сейчас Жинетт Уриа. Сходила хоть для памятнику жертвам войны. По одну сторону дальше имена восемнадцати солдат, погибших получи войне, поверх высечено: «Morts pour la patrie». [15] Увидела, ась? прозвание мои отца затерто равным образом среди «Дариус Ж.» равно «Фенуй Ж.-П.» образовалось пространство. По другую сторону медная интерцептор вместе с десятикратно именами сильнее крупно. Эти произносить было незачем; их автор этих строк знала наизусть. Но прибыль пишущий эти строки проявила, зная, почто решительно кто-нибудь возьмется объявлять ми эту историю, возможно, инда покажет в таком случае луг у западной стены церкви Святого Бенедикта, расскажет, в чем дело? любой годик после этого служат особливый богослужение во их память, а со ступеней мемориала зачитывают их имена, возлагают цветы. Все думала, вынесу моя особа сие не ведь — не то нет. Поймут ли они что-нибудь в соответствии с моему лицу.

Мартэн Дюпрэ, Жан-Мари Дюпрэ, Колетт Годэн, Липа Уриа, Анри Лемэтр, Жюльен Ланисан, Артюр Лекос, Аньез Пети, Франсуа Рамондэн, Огюст Трюриан. Многие до сей времени помнят. Многие — те но имена, те но лица. Семьи как и прежде на этом месте живут, равно Уриа, равно Ланисаны, да Рамондэны, равным образом Дюпрэ. И посредством шестьдесят парение они безвыездно до этих пор помнят; молодые, во вкусе водится, впитали охлофобия со молоком.

Некоторый внимание возник равным образом ко мне. Некоторое любопытство. Тот самый дом, заброшенный, не без; тех пор вроде его покинула та самая, сия Дартижан. «Точно безвыгодный знаю, мадам, же батюшка мой… мои дядя…» Всем забавно было узнать, с чего ваш покорный слуга польстилась возьми данный дом. Он торчал тогда бельмом у всех держи глазу; проклятое место. Все пока что сохранившиеся деревья поуже в некоторой степени сгнили, оплетенные омелой, пораженные паршой. Колодец забетонировали, забив камнями да галькой. Но аз многогрешный помнила ферму ухоженной, цветущей, не без; налаженным хозяйством: лошади, козы, куры, кролики. И тешила себя мыслью, что, может, дикие животные, забредавшие нате полночный край, — их потомки; и, случалось, замечала получи и распишись темных шкурках белые пятна.

Удовлетворяя любопытство местных жителей, моя особа выдумала историю для свое фермерское неполовозрелость во Бретани. Сказала, что такое? вселенная в этом месте дешевая. Говорила робко, по образу бы оправдываясь. Некоторые родаки наклонно поглядывали: видно, решили, сколько племхоз навек должна задерживаться у них видать мемориала. Я одевалась на черное равно убирала волосня около платок. Напомню, ась? планирование ми поуже было немало.

И целое а приняли меня в отдалении неграмотный сразу. Народ со мной был вежлив, только неграмотный в отдельности приветлив, а эдак наравне моя персона согласно природе далеко не чрезмерно общительна — матка звала меня дикаркой, — что-то около оно всё-таки равным образом текло. В костел ваш покорнейший слуга далеко не ходила. Понимала, вроде держи сие посмотрят, же убедить себя далеко не могла. Возможно, изо гордости сиречь с того а своенравия, которое толкнуло мою матушка помянуть нас во почтение плодов, а никак не на достоинство церковных святых. Только выше- лавка равным образом способствовал моему сближению из местными.

Началось из магазина, пускай бы чуяла я, что-то сим деятельность малограмотный ограничится. Прошло неуд возраст не без; мои переезда, равным образом денюжка Эрве почитай закончились. Теперь изба имел обитаемый вид, хотя планета оставалась без мала безвыгодный использованной — десяток деревьев, нищенский огород, двум тощие козы, капельку кур равно уток, видишь равным образом безвыездно хозяйство. Понятно, который приход с владенья стало невыгодный вдруг. Я стала печища равно уступать сладкие фабрикаты — бриоши, pain d"épices [16] местного образца, а в свою очередь кое-какие с бретонских изделий моей матери, крыша мира crêpes dentelle, [17] торты от фруктами равно бездна sablés, [18] разного печенья, ореховых хлебцев, коричных хрустиков. Сперва продавала приманка фабрикаты вследствие местную булочную, после лично изо дома, понемногу добавляя что-нибудь равным образом еще: яйца, козий сыр, фруктовые наливки равно вино. На выручку обзавелась свиньями, кроликами, до этих пор прикупила коз. Я использовала старые рецепты матери на основном в области памяти, хотя сезон с времени однако но заглядывала на альбом.

Странные шутки играет не без; нами память. О кулинарном искусстве моей матери во Ле-Лавёз всегда еще предлогом позабыли. Кое-кто изо стариков инда утверждал, ась? я, мол, капли другое дело, что, мол, прежняя начальница была дерзостница да неряха. И дома-то у нее была вонища, да мальцы ходили всегда грязные, босые. Слава Богу, убралась буква фамилия изо здешних мест. Я усмехалась насчет себя, а молчала. А аюшки? бы аз многогрешный могла им сказать? Что стрефил полы натирала любой день, заставляла нас на родине двигаться во войлочных шлепанцах, чтоб неграмотный испакостить пол? Что у нее во ящиках вслед за окнами цвело подробно цветов? Что симпатия равным образом нас скребла, по образу свою лестницу, от праздник а неистовостью, фланелькой охаживала мордашки, с большими паузами глаза, в духе у китайчат, малость далеко не сдирая кожу перед крови?

Тут симпатия оставила сообразно себя дурную память. Даже книжку раз как-то сочинили. Не книжку, правда, брошюрку на полсотни страниц вместе с несколькими фотографиями — держи одной памятник, в остальной автокефалия Святого благословенная равным образом крупным планом та самая злополучная западная стена. Нас троих как только на лету упоминают, аж имен никак не названо. Ну равно молва Богу. Бледный фотка матери, крупно, волосня таково туго стянуты получи затылке, что такое? шары — стойком наравне у китайца; рот сердито, во ниточку, сжаты. Знакомая фото отца, такая но на альбоме, во военной форме; спирт в этом месте по ужаса юный, винт нетщательно висит держи плече, улыбается.

И еще на самом конце книжки фотография, быть взгляде получай которую у меня перехватило на горле, на правах у рыбы, попавшейся получи крючок. Четверо молодых парней на немецкой военной форме, трое стоят плечом для плечу, четвертый крошку во сторонке, сам по себе в области себе, на руках саксофон. У тех в свою очередь инструменты — труба, воинский барабан, кларнет, — да на худой конец имен нет, ваш покорнейший слуга знаю их всех четверых. Военный совокупность Ле-Лавёз образца 0942 года. Крайний одесную Томас Лейбниц.

Не вмиг аз многогрешный сообразила, откуда родом они раскопали столько подробностей. Где взяли фотокарточку матери. Я-то считала, сколько у нее фотографий весь отнюдь не было. Даже ми лишь только раз довелось разобрать одну, старую свадебную фотографию, в самом дне комода во спальне: парочка, одетая по-зимнему тепло, получай ступеньках церкви Святого Бенедикта. Он на широкополой шляпе, возлюбленная не без; распущенными волосами, во них цветок. Совсем непохожа возьми мать, улыбается натянуто, виновато на объектив; юноша близко одной рукой бережно обнимает ее вслед за плечи. Я поняла: разве матушка узнает, сколько автор видала фотографию, ми несдобровать. И дрожащими руками, охваченная какой-то необъяснимой тревогой, сунула ее поскорей обратно.

На снимок на книжке мамаша сильнее похожа получи и распишись себя, сверху ту, какой, на правах ми кажется, моя особа ее знала, хотя бы малограмотный знала никогда, — не без; каменным лицом, оглянуться безграмотный успеешь готовую заорать. И тут, увидев в форзаце фотографию автора книги, автор этих строк вдруг поняла, откуда родом почто взялось. Лора Дессанж, журналистка, авторша кулинарных книг, короткие рыжие волосы, деланая улыбка. Жена Янника; сноха Кассиса. Бедный дуралей Кассис. Бедный, слепорожденный Кассис, разомлевший через гордости после своего удачливого отпрыска. Осмелившийся загубить нас, равным образом ради… в угоду чего? А может, спирт да во самом деле поверил на сии басни?


0.

Я хочу, чтоб ваша милость поняли: в целях нас занятие была совершенно малограмотный то, что-то для того тех, кто такой жил на малых равно больших городах. Жизнь на Ле-Лавёз равно без дальних разговоров кое-как ли поменялась из времен пирушка войны. Глядите: небольшая чингил улочек, отдельный как и прежде далеко не отличишь ото грязных проселочных дорог, разбегаются ото центрального перекрестка. В глубине — церковь, дольмен бери Place des Martyrs [19] из небольшим садиком да старым фонтаном позади, опосля сверху улице Мартэна да Жан-Мари Дюпрэ — почта, мясная торговая точка Пети, «Café de la Mauvaise Réputation», [20] бар-табак со вертушкой изо фотооткрыток военного мемориала да со старым Брассо во своей качалке сверху крыльце, в пику — похоронное стол из цветочным магазинчиком (снедь равно успение — доходное деятельность во Ле-Лавёз), универмаг, которым как прежде заправляет совокупность Трюриан. К счастью, правда, сейчас — молодожен парень, внук, возлюбленный токмо без году неделю семо приехал. Старый, покрытый желтой краской почтовый ящик.

Позади главной улицы течет Луара, плавная, бурая, верно змея, греющаяся возьми солнце, широкая, что поле; катеноид покрыта неровными лоскутами островов равным образом песчаных отмелей, равно туристам, проплывающим до реке мимо нас на Анже, возлюбленная видимое дело гладкой, согласно правилам проезжая дорога. Мы, конечно, иного мнения. Островки всё-таки минута во движении, в духе перекати-поле. То равным образом обязанности подталкиваемые исподнизу темным течением, они ведь погружаются, так всплывают, в духе медлительные желтые киты, оставляя после лицом небольшие водовороты, основательно безобидные к тех, кто такой во лодке, да ненавистно опасные ради пловцов, — подина сглаженной поверхностью бродят безжалостные прибойные токи, затягивают беспечного бери дно, душат незаметно, беззвучно. В Луаре как и прежде похоже рыба: линь, щука, угорь; вскормленные сточными водами равно гнилью, скапливающейся на верхнем течении, они вымахивают давно неимоверных размеров. Почти бы ведь ни был табель бери реке видны лодки, хотя половину улова рыбаки выбрасывают.

У старого мола есть расчет сарайчик Поля Уриа, откуда родом возлюбленный торгует наживкой да рыболовными снастями; оттеда рукой оброк прежде места, идеже да мы не без; тобой бог знает когда ловили рыбу, он, Кассис да я, равно идеже получай Жаннетт Годэн напала водяная змея. Старый собака Поля лежит у его ног от устрашающим видом, по образу равным образом та бурая дворняга на те прежние годы, а самостоятельно некто безвыгодный сводит око со реки — забросил удочку, по образу предлогом надеется вещь поймать.

Интересно, помнит ли он. Иногда ваш покорнейший слуга замечаю, что-нибудь спирт сверху меня смотрит — Поль единолично изо постоянных моих клиентов, — равным образом ми даже если кажется, аюшки? узнал. Понятно, симпатия постарел. Как я все. Круглое, как бы луна, мурло почернело, помрачнело, нецензурно складками. Поникшие усы стали цвета жеваного табака. Изо рта торчит мочка сигареты. Говорит самобытно — некто спокон века был малоразговорчивый, — так посматривает; алкоголик беретик туго натянут возьми голову, зеницы грустные, наравне у собаки. Он любит мои блинчики равным образом мои сидр. Может, благодаря тому что равным образом молчит, ни плошки невыгодный скажет. Выяснять взаимоотношения некто да тем временем отнюдь не любил.


0.

Только минуя четверка годы за приезда мы открыла свою crêperie. [21] К тому моменту у меня поднабралось деньжат, появилась клиентура, меня приняли. Я наняла парня сидеть в ферме — неграмотный изо здешних, изо Курлэ, — да пока что девушку Лиз во воспособление сообразно хозяйству. Начала вместе с пяти столиков — с умыслом задумала начить не без; маленького кафе, чтоб далеко не чрезмерно высовываться, — так резво мое учреждение выросло вдвое, несомненно еще, неравно мокропогодица позволяла, до стоячка моя персона устраивала terrasse. [22] Ничего особенного. Меню ограничивалось гречневыми блинчиками со всевозможными начинками, одним обязательным жарким да несколькими десертами. Причем от готовкой управлялась аз многогрешный сама, а Лиз обслуживала посетителей. Я назвала свое кафешантан «Сrêре Framboise» [23] сообразно названию фирменного блюда — сладких блинчиков не без; малиновой coulis [24] равно моим домашним малиновым ликером — да на душе посмеивалась, представляя, в чем дело? бы из ними всеми сделалось, ежели б узнали. Некоторые ажно принялись именовать мое предприятие «Chez Framboise», [25] да сие меня веселило вновь больше.

Тогда-то сильный пол сызнова стали бери меня поглядывать. Ну как бы же, соответственно местным стандартам ваш покорный слуга пока что стала юница обеспеченная. Да да на конце концов ми было тут-то лишь полсотни. К тому а да кулинарка, равным образом сама отменная. Некоторые даже, ей-ей, стали ради мной приударять, одни — мужики подходящие, ко примеру Жильбер Дюпрэ тож Жан-Луи Лелассьян; правда, были равным образом лодыри, как бы Рамбер Лекос, желавшие, чтоб их со вкусом равно на чужбинный счёт кормили накануне конца жизни. Был внутри ухажеров равно Поль, душка Поль Уриа, молчун из желто-табачными усами. Это все, конечно, в целях меня тотально было исключено. Не такая пишущий эти строки дура, чтоб пропустить рюмочку возьми их удочку. Слегка подзавело, правда, да аз многогрешный устояла без участия особых проблем. У меня было свое дело, усадьба моей матери; да до настоящий поры воспоминания. Муж ми подле этом был бы ни ко чему. Больше аз многогрешный никак не смогла бы закрывать свое нынешнее имя, да ажно ежели бы народонаселение деревни да простили ми мое родство, они безвыгодный простили бы пятилетнего обмана. Потому моя персона во всем отвечала отказом, кому вежливым, кому посмелее, таково ась? женихи спервача меня посчитали безутешной вдовой, в дальнейшем привередой, а после, годы спустя, больно старой.

Я живу на Ле-Лавёз смотри быстро борзо червон лет. В последние высшая оценка моя особа стала вызывать ко себя погостевать получай времена летних каникул Писташ вместе с семейством. Смотрела, во вкусе вырастают внуки, что превращаются с смешных, большеглазых, нескладных карапузов во маленьких птах со ярким опереньем, в качестве кого порхают на моем лугу да в области моему саду в невидимых крылышках. Писташ — замечательная дочь. Моя тайная взысканица Нуазетт более пошла на меня: строптивая бестия, из такими а черными, что у меня, глазами, тип непокорный, взрывной. Я могла бы ее удержать, — наверно, будет было одного слова, улыбки, — однако ведь никак не удержала, может, изо страха, что-нибудь рядом от ней превращусь на собственную мать. Письма Нуазетт скупые да вежливые. Ее обрученье оказался неудачным. Работает официанткой во ночном кафеюшка на Монреале. Денег с меня далеко не принимает. Писташ такая, который-нибудь могла бы сделаться Ренетт: пухленькая, доверчивая, мягкая от детьми равно готовая напропалую их защищать, вместе с мягкими каштановыми кудрями, из глазами зелеными, как бы орех, во достоинство которого названа. Благодаря ей равно ее деткам закачаешься ми оживает лучшее, зачем осталось ото детства.

С внуками автор этих строк опять двадцать пять научилась существовать матерью, пеку им блинчики да готовлю плотные, приправленные травами яблочные колбаски. Варю им джем изо инжира, зеленых помидоров, вишен равным образом сливы-венгерки. Позволяю делать ход со маленькими проказливыми бурыми козочками, питать их остатками пирогов равным образом морковкой. Мы вкупе кормим кур, гладим влажные носы наших пони, собираем кроликам щавель. Я показываю внукам реку, учу рейсировать для песчаным отмелям. С замирающим сердцем твержу что до разных опасностях — что касается змеях, подводных корягах, водоворотах, зыбучем песке, — беру со них термин никогда, ни из-за сколько в некотором расстоянии далеко не заплывать. Вожу их следовать реку на лес, показываю избранные грибные места, рассказываю, по образу отличить ложную лисичку через съедобной, учу приумножать кисловатую дикую чернику середи подлеска. Таким нужно было бытовать неискушённость моих дочерей. Вместо сего у них был Кот-д"Армор, после этого пишущий сии строки бог знает когда жили от Эрве, — открытые ветрам берега, сосновые нить равно каменные, со шиферными крышами домики. Я старалась, клянусь, существовать им хорошей матерью, только весь срок чувствовала, что-то отчего-то ми далеко не хватает. Теперь понимаю: малограмотный хватало сего дома, этой фермы, сих полей, этой сонной, отдающей затхлостью Луары у Ле-Лавёз. Вот в чем дело? хотела бы моя особа ради них. А со своими внуками мы вводные положения всё-таки вместе с самого начала. Балуя их, пишущий эти строки тешила себя.

Мне так и подмывает думать, аюшки? равным образом мама моя возле экий внутренние резервы поступала бы круглым счетом же. Представляю себя ее кроткой бабушкой равно себя недалеко равно вроде ваш покорный слуга ей выговариваю: «Слушай, мать, твоя милость однако портишь ми детей!» — а она, упрямица, слушает равным образом подмигивает, равным образом сегодня такое ми уж отнюдь не будто немыслимым, как бы раньше. Хотя, наверно, автор этих строк придумываю: может, симпатия равным образом во самом деле была такой, который пишущий эти строки ее помню, — непроницаемой, угрюмой, равно получай меня поглядывала колюче, не без; тайной досадой.

Она никогда в жизни никак не видала своих внуков, ажно никак не знала в рассуждении их существовании. Я сказала Эрве, что-то мои старики умерли, а на подробности симпатия вовеки безграмотный вдавался. Отец его был рыбак, мамка — маленькая, похожая получи и распишись куропатку толстуха — торговала рыбой нате рынке. Я натянула их всех получи и распишись себя, наравне одолженное возьми миг одеяло, понимая, который на одиночный образцовый день-деньской придется родить равно студиться снова. Хороший был дядя Эрве, спокойный, безо острых углов, об него никак не порежешься. Я его любила, отнюдь не жгуче, никак не отчаянно, как бы Томаса, так все любила.

В 0975-м Эрве умер — его убило молнией, от случая к случаю они от отцом отправились получи и распишись охота угрей, — для моему горю пристал нападение неизбежности, несколько похоже облегчению. Да, ми вместе с мужем жилось неплохо. Но мое деятельность — моя общежитие — неграмотный остановилось вовсе. Через один из половиной годы пишущий эти строки вернулась во Ле-Лавёз от чувством, якобы просыпаюсь позже долгого тяжкого сна.

Вам может заболевать странным, что-нибудь автор столько планирование тянула, далеко не заглядывала на альбомец матери. Это было единственное, ась? нагорело ми на наследство, — неграмотный считая перигёрского трюфеля, — да, парение число моя персона во него около далеко не заглядывала. Я, понятно, многие рецепты помнила наизусть, равно завертывать во них невыгодный было нужды, только безвыездно же. Я аж отнюдь не была сверху оглашении завещания. Я хоть отнюдь не знаю, какого как следует числа источник умерла, хоть правильно скажу, идеже — во доме для того престарелых на Витре, называется «La Gautraye», — ото водка желудка. Она равно похоронена тама же, в местном кладбище; правда, ваш покорнейший слуга ездила тама итого однажды. Ее кенотаф у самой дальней стены, около не без; мусорными контейнерами. Надпись «Мирабель ДАРТИЖАН» да даты. С легким изумлением автор отметила, зачем стрефил врала нам относительно своих лет.

По правде говоря, автор этих строк равным образом самочки безграмотный знаю, аюшки? в частности толкнуло меня приходить вслед за ее альбом. Это произошло во на певом месте лето, по образу автор этих строк приехала во Ле-Лавёз затем смерти Эрве. Стояла засуха, да Луара осела, наверно, в пару метров подалее обычного, оскалившись соответственно берегам безобразными, пунктуально гнилые зубы, ссохшимися выступами. Выбеленные солнцем бледно-желтые, корявые истоки деревьев протянулись для воде, да мелюзга играли посредь них для песчаной отмели, шлепая босичком согласно грязным темным лужам, вороша палками разнокалиберный мусор, производимый течением. Вплоть по этой поры мы избегала схватываться следовать альбомчик с чувства непонятной вины, предлогом подглядываю равно будто бы родимая как лукавый изо коробочки войдет да застанет меня на секунда раскрытия ее странных тайн. Честно говоря, ми неграмотный нужны были ее тайны. Это во вкусе входишь ночной порой во комнату, идеже твои старики занимаются любовью. Какой-то туземный напев говорил ми «не смей», равным образом подобает было прошествовать десяток лет, чтоб автор этих строк поняла: невыгодный напев матери — выше- собственный.

Как автор этих строк еще сказала, многое с ее записей пишущий эти строки понимать неграмотный могла.

Язык многих записей — черт знает что с итальянского, только не без; трудом произносимое — пишущий эти строки видела в центральный раз равно потом нескольких неудачных попыток раскодировать вынуждена была сдаться. С рецептами во синих иначе лиловых чернилах однако обстояло нормально, хотя ее безумные каракули, стишки, рисунки, пометки рядом были прямо лишены всякого смысла, безличный последовательности во них моя особа выявить малограмотный смогла.

Сегодня видала Гийома Рамондэна. С новой деревянной ногой. Смеялся, когда-когда получи и распишись него выпучилась Р.-К. Она спросила «не больно?», дьявол сказал, что-нибудь счастливчик. Папаша пампуша тачает. Так сегодня заместо туман нужен сумме нераздельно башмак, ха-ха, да чтоб вальсировать, красавица, получай и оный и другой имение возникать невыгодный придется. Интересно, каковой получи видимость там, на подколотой штанине, его обрубок. Думаю, равно как недопеченный пудинг, извязанный бечевкой. Кусаю губы, чтоб отнюдь не расхохотаться.

Приписано аспидски поверхностно по-над рецептом сливочного пудинга. Мне через таких коротких баек равно с сего юмора делается безграмотный сообразно себе.

В другом месте мама говорит что до деревьях так, можно представить сие люди: «Провела всю нощь недалеко из Belle Yvonne; симпатия совершенно расхворалась ото холода». Между тем имена собственных детей у матери только аюшки? не денно и нощно появляются на сокращенном виде — Р.-К, Касс, Фра., — об отце но возлюбленная общо безграмотный вспоминает. Никогда. Долго пишущий эти строки ломала голову: почему. Правда, у меня никак не получалось разобрать, почто написано на других местах, тайных. Мой благодетель — рядом всей малости, в чем дело? моя персона слыхала об нем, — в духе бы да безграмотный существовал.


0.

И тута возникла буква инцидент со статьей. Сама я, в качестве кого вас понимаете, ее безграмотный читала; симпатия появилась во одном изо журналов, идеже касательно еде пишут в духе в отношении модном развлечении — «В этом сезоне, милочка, всё-таки едят кускус, сие просто-таки de rigueur» . [26] А в целях меня еда — сие пища, неприсутственный чувств, кропотливо создаваемая быстролетность, — кажется фейерверка, вещь основательный, однако далеко не требующий серьезного отношения. Нет, всего только безвыгодный искусство, господи упаси: от одного конца вошло, при помощи прочий вышло. Словом, появилась на одинокий отменный день-деньской оттиск во одном изо сих модных журнальчиков. «Путешествия за Луаре», самую малость кажется того; славящиеся своей кухней рестораны в пути для побережью. Я равным образом его самого запомнила: сухощавый такой, низенький, вместе с собою во салфетке возит солонку равно перечницу, держи коленке на блокнотик строчит. Отведал моей paёlla antfflaise, [27] запил моим cidre bouché [28] равно завершил стаканчиком liqueur framboise [29] напоследок.

Закидал меня вопросами по поводу рецептов, пожелал обсмотреть кухню равным образом сад, восхищался, при случае показала ему близкий погреб, идеже у меня воинство от terrines, [30] консервированными плодами равным образом душистыми маслами — ореховым, розмариновым, трюфельным — равным образом всякими ароматическими уксусами: малиновым, лавандовым, яблочным. Спросил, идеже автор обучалась, равным образом ажно почитай огорчился, в некоторых случаях ваш покорный слуга рассмеялась на ответ.

Может, аз многогрешный болтала очень жирно будет много. Но, знаете ли, хорошо было. Давала ему того попробовать, сего. Ломтик rillettes, [31] до этих пор кусочек своей saucisson sec. [32] Дала набраться своей грушовки, пирушка самой poiré, [33] что такое? родимая как всегда делала во октябре изо груш-падалиц, когда-никогда они уж начинали брести бери жаркой земле равно были давно экой степени облеплены осами, ась? приходилось скупать их деревянными щипцами. Показала переданный ми матерью трюфель, значительно впечатанный на масло, в духе мушка во янтарь, веселилась возле виде его выпученных ото изумления глаз.

— Вы представляете, в какой мере имеет смысл каста штука? — спросил он.

Что говорить, его почтение тешило ми самолюбие. Может, сие через одиночества; нетрудно обрадовалась случаю побалагурить со сим малым, так-таки симпатия говорил со мной в понятном языке, сумел, отведав terrine, охарактеризовать травы, какие тама вошли, назвал меня сокровищем во этой глуши, сказал, что такое? из моей стороны прозябать на ней преступление. Возможно, автор хоть сколько-нибудь размечталась. Надо было уместно соображать.

Через пару месяцев появилась статья. Кто-то ми ее занес, вырвав изо журнала. С фотографией моей crêperie равным образом парочкой других снимков.

«Тот, который едет на Анже во поисках истинной пищи для того гурманов, был в силах бы прямиком устремиться на весомый траттория „Aux Délices Dessanges“. Но на этом случае дьявол обязательно упустит одну изо самых восхитительных моих находок на путешествии объединение Луаре…»

Я усердный припоминала, никак не говорила ли ваш покорный слуга ему насчет Янника.

«За непритязательным фасадом обычного сельского домика прячется истинное кулинарное чудо…»

Дальше шла всякая несуразица про «деревенских традиций, на которые вдохнул новую бытье зиждительный мудрец этой женщины».

Жадно, со нарастающим страхом ваш покорный слуга скользила взглядом до странице на предчувствии неизбежного. Одно называние имени «Дартижан» — да до сей времени мои старания равным образом записки полетят во тартарары.

Вам может показаться, почто автор этих строк преувеличиваю. Ничуть. В Ле-Лавёз впредь до этих пор помнят войну. Остались такие, кто именно равно за данный праздник отнюдь не общается побратанец не без; другом. Дениз Муриак не без; Люсиль Дюпрэ, Жан-Мари Бонэ со Коленом Брассо. Вспомним, в духе пару полет обратно возьми чердаке обнаружили оказавшуюся после уединенно старуху. Родители во 0945-м посадили сверху крепость собственную дочь, обнаружив, ась? симпатия якшалась не без; фашистами. Ей было шестнадцать. Через полсотни лет, при случае папаша едва помер, ее извлекли оттуда, дряхлую, безумную.

Ну а по образу касаясь тех стариков — иным ранее планирование восемьдесят, девяносто, — которых упекли ради военные преступления? Вот они: старые, слепые, больные, слабоумная улыбочка, отсутствующий, ни бе ни ме ни кукареку взгляд. Невозможно представить, аюшки? в старину равным образом они были молоды. Невозможно вообразить, какие кровавые память гнездятся на сих ветхих, неграмотный соображающих черепушках. Разбей рог — содержание навек ускользнет. Всякому преступлению своя жизнь, свое оправдание.

«По странному совпадению властительница „Сгêре Framboise“ женщина Франсуаз Симон надобно родственницей владельцам „Aux Délices Dessanges“…»

У меня перехватило дыхание. Словно ярко-рыжий колтун застрял на горле, мы негаданность почувствовала, почто тону, который наказание приток неймется меня получи дно, языки пламени объяли глотку, лижут легкие.

«…нашей любимицы Лоры Дессанж! Удивительно, сколько ей до самого этих пор невыгодный посчастливилось вынюхать секреты своей двоюродной бабки. Я, например, без рассуждений предпочту непритязательную чудо „Сгёре Framboise“ любому изысканному — а до этого времени а заурядному! — деликатесу Лоры».

Я перевела дыхание. Не внучатый племянник. Племянница. Разоблачение малограмотный состоялось.


Я твердо обещала себе, что-то сильнее подобных глупостей малограмотный допущу, ни трепотня в большинстве случаев всяким кулинарным писакам. Через неделю явился из расспросами фотоохотник с очередного парижского журнала, так моя персона малограмотный стала от ним разговаривать. Приходили переписка из просьбами встретиться, автор этих строк оставляла их не принимая во внимание ответа. Какой-то публикатор во письме предложил опубликовать книгу рецептов. Теперь во «Сгêре Framboise» стали посещать обитатели Анже, туристы, элегантная народ во сияющих новеньких авто. Я десятками заворачивала их обратно. Хватит из меня моих постоянных клиентов да моих десяти-пятнадцати столиков; усердствовать большую ораву ми никак не вместить.

Я из всех сил старалась далеко не разоряться присутствия духа. Отказывалась получать предварительные заказы. На тротуаре выстраивалась очередь. Пришлось завербовать до настоящий поры одну официантку, же весь а непрошеных гостей ваш покорнейший слуга отваживала. Даже в некоторых случаях оный гвоздь обзорщик вернулся, чтоб уговорить, уломать меня, пишущий эти строки равным образом развесить уши его отнюдь не стала. Нет, малограмотный позволю утилизировать мои рецепты на его колонке. Нет, ни по отношению какой-никакой книге никак не может оказываться да речи. Никаких снимков. «Сгêре Framboise» останется, наравне прежде, сельским кафе.

Я знала: буде сумею промучиться хватает долго, они через меня отстанут. Но непоправимое сейчас случилось. Теперь Лора со Янником узнали, идеже меня найти.

Должно быть, им сказал Кассис. Он поселился на квартирке подле через центра Анже и, на худой конец переписка отмечать ни в жизнь безграмотный любил, момент через времени ми пописывал. Все расхваливал актив своей знаменитой невестушки да расчудесного сынка. Вот позднее праздник статьи равным образом шума, тот или иной поднялся, те да надумали в который бы так ни отсюда следует меня разыскать. В качестве бесплатного приложения прихватили не без; собою Кассиса. Вероятно, рассчитывали, в чем дело? автор сих строк вместе с ним, увидевшись через столько лет, что ни говори расчувствуемся, а даже лупилки ревматика Кассиса равно слезились по-стариковски жалобно, мои твердо оставались сухими. В нем приблизительно ни аза никак не осталось через того старшего брата, из которым столько было связано; спирт раздобрел, памятные облик расплылись, харя утратило прошлое выражение, носишко побагровел, щеки, на правах растрескавшейся глазурью, покрылись изломанной сеткой сосудов, вино подрагивала. Прежнее — когда-никогда во моих восторженных глазах муж старший братец был герой, умевший постоянно бери свете, восприимчивый уместиться бери самое высокое дерево, биться со дикими пчелами, воеже выхлопотать их мед, переехать Луару наоборот равно во самом широком месте — уступило площадь легкому ностальгическому, невыгодный сверх легкой жалости чувству. Что поделаешь, столько полет прошло. Толстяк на дверях был ми сегодня иноземный человек.

Сперва они вели себя прилично. Ни в отношении нежели безвыгодный расспрашивали. Проявляли заботу о мне, одинокой женщине, дарили подарки: кашеварный комбайн, — изумившись, что такое? у меня накануне этих пор нет; зимнее пальто, радиоприемник, предложили куда-нибудь свозить. Однажды хоть пригласили на родной бистро — громадный, наравне амбар, столики подина стук вместе с клетчатыми скатертями, неоновые надписи; высушенные морские звезды равным образом свежо раскрашенные пластиковые крабы, равно однако сие во рыбацких сетях, развешанных объединение стенам. Я как бы нетвердо вставила относительно всей этой обстановки.

— Конечно, мамуся, это, зачем называется, китч, — ласково пояснила Лора, похлопывая меня сообразно руке. — Вам, понятно, сие безграмотный больно согласно вкусу, только поверьте, на Париже сие чрезвычайно модно.

Она улыбнулась, выставив приманка зубы. Они у нее куда белые, ахти крупные, а волосья — цвета свежей паприки. Они со Янником неоднократно касались рукой доброжелатель дружки равным образом целовались для людях. Признаюсь, ми было ажно недавно неловко. Еда у них… ну, скажем, современная. Тут моя особа им безграмотный судья. Какой-то обряд вместе с жиденькой заправкой, штабель мелких овощей, вырезанных розочками. Может, кудреватый салатик идеже равно попадался, только на основном переросшие листья обыкновенного, редиска равным образом конец всякими фигурками. Потом кусочек хека — должна сказать, кусочек неплохой, токмо маленький, — от белым винным соусом шалот да листиком мяты поверху, паяц его знает зачем. После подали кусочек торта не без; грушами, моченный шоколадным соусом, облепленный сахарной равно шоколадной стружкой. Украдкой заглянув во меню, ваш покорнейший слуга обнаружила тама сплошное самовосхваление, что например: «пралине изо леденцов-ассорти для аппетитнейшем, тончайшем, что вафля, слое теста, из густым слоем темного шоколада по мнению краю равным образом со пикантным абрикосовым соусом». Я было решила, личиной сие непритязательно былой флорентин, хотя то, что-нибудь принесли, оказалось размером невыгодный вяще пятифранковой монетки. Можно подумать, взятый с воды преднамеренно снес сие красота вместе с вершина мира держи землю, чтоб полюбопытствовать, во вкусе они на этом месте его распишут. Но цены! Раз на высшая отметка подороже мой самого дорогого меню, равно сие невыгодный считая вина. Я, понятно, безграмотный платила. Но основные положения подозревать, сколько ради весь сие внезапное ублажение мне, в эту пору нечётко как, только оплачивать счёт придется.

И во вкусе на воду глядела. Через пара месяца грянуло суп предложение. Тысяча франков, коли моя особа выдам им рекомендация своей paёlla antillaise равным образом позволю вобрать ее во их меню. Paёlla antillaise Мамуси Фрамбуаз — круглым счетом ее обозвал Жюль Лемаршан на июльском номере журнала «Hôte & Cuisine» после 0991 год. Сначала моя персона решила, ась? сие шутка. «Своеобразное набор свежих морепродуктов на изысканном сочетании из зелеными бананами, ананасом, мускателем да шафрановым рисом». Я расхохоталась. Неужто им своих рецептов мало?

— Не смейся, мамуся! — под энергично оборвал меня Янник, наставив получай меня только-только ли отнюдь не впритирку приманка черные глаза. — Уверяю, да мы вместе с тобой от Лорой будем тебе жуть признательны. — Он торовато улыбнулся изумительный всё рот. — Ну же, безграмотный скромничай, мамуся!

Это «мамуся» мучительно меня резануло. Лора голой прохладной рукой обвила мои плечи:

— Я позабочусь, в надежде безвыездно знали, который нынешний идея — ваш!

Я уступила. Вообще-то моя особа никак не напротив разветвляться своими рецептами; во конце концов, равно этак сейчас раздала шабаш жителям Ле-Лавёз. Пусть берут paёlla antillaise безвозмездно, да снова кое-что, когда таково хочется, а от условием, почто дерьмовый «Мамуси Фрамбуаз» на карта невыгодный упомянут. Я оставляла себя лазейку. Нельзя было ультра- засвечиваться.

Они стремительно, едва никак не споря, согласились сверху мои условия, да вследствие три недели путь «Раёllа antillaise Мамуси Фрамбуаз» появился на «Hôte & Cuisine» во сопровождении фонтанирующей статейки Лоры Дессанж. «Надеюсь, на ближайшем будущем смогу порадовать вам новыми рецептами сельской кухни Мамуси Фрамбуаз, — обнадеживала возлюбленная читателей. — А доколе ваша милость сможете признать достоинства их объединение достоинству во „Аux Délices Dessanges“, рю -де Ромарэн, Анже».

Видно, малограмотный ожидали, что-то пункт попадется ми в глаза. А может, безграмотный приняли мои пустозвонство всерьез. Когда пишущий эти строки их уличила, принялись извиняться, во вкусе дети, застигнутые врасплох. Уверяли, ась? мое еда имеет ошеломляющий фурор да почто отлично бы затеять на их карточка отдельную рубрику изделий Мамуси Фрамбуаз, вобрать мои couscous a la provencale, [34] cassoulet trois haricots, [35] а в свою очередь «Знаменитые Мамусины блинчики».

— Видишь ли, мамуся, — победно заявил Янник. — Вся притягательность во том, который через тебя совсем ни аза далеко не требуется. Будь самоё собой. Какая есть.

— Я бы могла руководить на журнале колонку, — добавила Лора. — Скажем, «Советы Мамуси Фрамбуаз». Разумеется, вас выводить ничто далеко не придется. Я сие сделаю следовать вас.

И одарила меня улыбкой, будто бы аз многогрешный сикалка равно меня сим проймешь.

Снова они притащили не без; лицом Кассиса, равно оный как и целое скалился, правда, ряд сконфуженно, наравне бы отнюдь не чрезмерно чувствуя себя во своей тарелке.

— Ведь ваш покорнейший слуга вам предупредила, — аз многогрешный весть старалась бросать спокойно, дабы глас никак не дрожал. — Я но сказала сразу. Не необходимо ми этого. Не хочу во этом по всем статьям участвовать.

Кассис сконфуженно взглянул в меня да молящим тоном произнес:

— Так чай сие в такой мере нужно моему мальчику. Только подумай, какая сие на него реклама!

Янник, кашлянув, бойко вставил:

— Отец имеет во виду, который через сего нам во всех отношениях короче выгода. Если профессия пойдет, сможем раскрутиться вовсю. Будем торговать джем Мамуси Фрамбуаз, вафля Мамуси Фрамбуаз. Ясное дело, ты, мамуся, получишь благопристойный процент.

Я покачала головой:

— Вы далеко не поняли, — произнесла ваш покорнейший слуга отчетливо. — Мне никакая рекламирование никак не нужна. Мне неграмотный нужен неважнецкий процент. Это весь никак не к меня.

Янник из Лорой переглянулись.

— И ежели ваша милость думаете, а мы вижу, ваш брат думаете особенно так, — сказала ваш покорнейший слуга резко, — что-нибудь сказочно обойдетесь равно минус мои согласия, тем отнюдь не менее вы всего лишь равным образом нужно, который кличка ей-ей фотография, ведь видишь который ваш покорный слуга вас скажу. Услышу, что-то снова пускай бы бы одиночный с в такой мере называемых рецептов Мамуси Фрамбуаз появится на этом либо во каком другом журнале, немедля звоню редактору. И продаю ему целое домашние рецепты. Нет, нечистый дух побери, отдам их ему после так!

Меня синхронно душили бешенство да страх, двигатель фанатично колотилось. Не осмелиться набрасываться в меня, дочка Мирабель Дартижан! Словом, смекнули они, в чем дело? со мной шутки плохи. Было видимое дело согласно их лицам.

Попытались было испуганно возразить:

— Мамуся…

— Не осмелиться прозывать меня мамусей!

— Дайте-ка автор этих строк не без; ней поговорю…

Кассис из трудом поднялся со стула. С годами возлюбленный вроде бы усох, всегда на нем легохонько побрякло, в качестве кого опавшее суфле. Даже через слабого активность возлюбленный чрезмерно сморщился.

— Пойдем во сад.

Мы сели сверху поваленном дереве подле вместе с высохшим колодцем, равно ми показалось, как бы Кассис держи моих глазах некогда чудеса в решете двоится, будто бы будет сдергать маску обрюзгшего старика, равно некто вторично станется таким, как бы прежде, полным сил, бесшабашным, безудержным.

— Зачем твоя милость так, Буаз? — сказал он. — Это по причине меня?

Я шаг за шаг покачала головой:

— К тебе сие невыгодный имеет отношения. К Яннику тоже. — Я мотнула головой во сторону дома. — Как видишь, пишущий эти строки сумела дать толчок на расположение старую ферму.

Он повел плечами:

— Никогда безграмотный был в силах занять на толк, зафигом возлюбленная тебе. По мне, автор этих строк бы ко ней малограмотный притронулся. И не долго думая со страхом думаю, как бы твоя милость тута живешь.

И симпатия вот так клюква держи меня взглянул, пристально, пусть даже однова слишком. Улыбнулся:

— Хотя сие аспидски на твоем духе. Ты, Буаз, денно и нощно была ее любимицей. Ты пусть даже нынче стала возьми нее похожа.

Я вскинула подбородок, насухо бросила:

— Тебе неграмотный удастся меня уболтать.

— Ну вот, твоя милость да басить стала, равно как она. — В голосе Кассиса смешались ласка, вина, раздражение. — Буаз…

— Хоть черт знает кто принуждён экономить эйдетизм что до ней! — вскинулась я. — Я знала, через тебя сего безграмотный дождешься.

Он растерянно развел руками:

— Но здесь, во Ле-Лавёз…

— Никто далеко не догадывается, кто именно я. Никто равно принципы малограмотный имеет. — Я бессознательно усмехнулась. — Сам знаешь, Кассис, старые перечницы совершенно нате одно лицо.

Он кивнул:

— Думаешь, «Мамуся Фрамбуаз» безвыездно им откроет?

— Еще бы! Помолчали.

— Ты вечно была отменной вруньей, — невнимательно бросил он. — И сие твоя милость равным образом через нее унаследовала. Умение скрытничать. Я видишь душа открытый. Он даже если неограниченно раскинул руки.

— Рада из-за тебя, — безучастно отозвалась я. Кассис, похоже, равным образом на самом деле таково считал.

— Ты славная кулинарка. Надо вручить тебе должное. — Он взглянул посредством мое плечо держи сад, сверху ветви деревьев, отяжелевшие перед тяжестью зреющих плодов. — Она была бы довольна. Если б узнала, как бы твоя милость здесь управляешься. Ты все на нее, — медлительно повторил Кассис, безграмотный равно как похвалу, по образу факт, от некоторой досадой, хоть страхом.

— Она ми свою книгу оставила, — сказала я. — Там рецепты. Ее альбом.

Он выпучился:

— Правда? Ну да, твоя милость ж у нее была любимица.

— Не пойму, отчего твоя милость приближенно до упора сие твердишь, — яростно сказала я. — Если у матери равным образом была любимица, ведь отнюдь не я, Ренетт. Помнишь, как…

— Она хозяйка ми говорила, — сказал Кассис. — Сказала, аюшки? с нас троих всего лишь твоя милость одна со мозгами, только лишь твоя милость по неизвестной причине стоишь. «В этой маленькой хитрой мерзавке разок во цифра свыше ото меня, нежели во вы двоих, совместно взятых». Так возлюбленная сказала.

Похоже получай нее. В его словах прозвучал ее голос, видный равным образом острый, как бы стекло. Видно, возлюбленная получай него тут-то разозлилась и, в духе водится, разоралась. Лупила симпатия нас редко, хотя чесалка у нее был, бог упаси!

Кассис повел бровями.

— Да, видишь приближенно возлюбленная припечатала, — тихонько сказал он. — Сухо, едко, со странным выражением, примерно меня испытывала. Как будто бы ждала, ась? автор этих строк нате сие скажу.

— Ну а ты?

Он пожал плечами:

— Понятно, разревелся. Мне да десяти о ту пору никак не было.

Разревелся, ясное дело. В этом целый Кассис. С виду — храбрый, в недрах гниловатый. Он постоянно сбегал изо дома, спал во лесу по-под открытым небом не в таком случае — не то дом бери дереве устраивал, знал, аюшки? мамка его пальцем безграмотный тронет. Втайне симпатия поощряла его выходки, они казались ей проявлением непокорности, своеволия. Я бы никак не заревела, пишущий эти строки бы плюнула ей на лицо.

— Скажи, Кассис, — положение возникла внезапно, у меня аж машинально захватило дух, — мать… Не помнишь, говорила симпатия по-итальянски? Или по-португальски? На каком-нибудь другом языке?

Кассис недоуменно покачал головой.

— Ты уверен? Там во альбоме…

И автор этих строк рассказала ему ради страницы в непонятном языке, тайные страницы, которые у меня ни подина каким видом безграмотный получалось расшифровать.

— Покажи-ка.

Мы вкупе стали перелистывать альбом, Кассис переворачивал ссохшиеся желтые листки минус особого трепета. Я отметила, аюшки? записей пальцами симпатия никак не касался, же ведь да занятие поглаживал фотографии, засушенные цветки, крыла бабочек, кусочки ткани, приклеенные ко страницам.

— Боже твоя милость мой, — произнес спирт на честном слове слышно. — Я да безграмотный подозревал, сколько у нее может прийтись самую малость подобное. — Он поднял возьми меня глаза. — А говоришь, твоя милость далеко не любимица.

Его пуще лишь заинтересовали рецепты. Казалось, пальцы, листая страницы, опять-таки обрели прежнюю ловкость.

— Tarte mirabelle aux amandes, [36] — шептал он. — Tourteau fromagé. [37] Clafoutis aux cerises rouges. [38] Я помню это, помню! — Голос его нахраписто зазвучал молодо, по образу у прежнего Кассиса. — Здесь все, — сказал некто тихо. — Все.

Я показала ему непонятные записи.

Кассис вгляделся путем равно внезапно рассмеялся.

— Какой а сие итальянский! Разве твоя милость отнюдь не помнишь, аюшки? это?

Видно, здравия желаем потешно ему показалось, дьявол торчмя трясся на хриплом хохоте. Даже уши, отвислые стариковские уши, дрожали у него, как бы поганки.

— Этот язычишко батя придумал. Он его звал «нелини-былини». Не помнишь? Вечно для нем разговаривал.

Я силилась вспомнить. Мне было семь, при случае возлюбленный погиб. Хоть черт знает что подобает было остаться, говорила моя особа себе. Но осталось приблизительно мало. Все кануло во бездонную, жадную глотку пустоты. Если ваш покорный слуга равным образом помню отца, так всего лишь моментами. Помню, как бы веяло разрозненно равно табаком его большое быль пальто. Помню иерусалимские артишоки, которые исключительно симпатия равным образом любил равно которые однако пишущий сии строки должны были принимать разок на неделю. Помню, равно как моя особа как-то раз всадила себя во ладошку рыбацкий крючок, в среде большим да указательным пальцем, помню его руки, обхватившие меня, его голос: «Не дрейфь!» Помню его образина соответственно фотографиям, век коричневато-желтым. Из темных глубин памяти подплывает несколько далекое. Отец, смеясь, бормочет непонятное, Кассис хохочет, пишущий эти строки хохочу, малограмотный совсем соображая, почто тутовник смешного, мамаша сверху настоящий однова эдак далеко, довольно далеко, нас никак не слышит, — видно, у нее дежурный наскок основной боли, выше- нежданный праздник.

— Что-то припоминаю, — проговорила автор этих строк наконец.

И Кассис ми совершенно объяснил. Язык перевернутых слогов, переиначенных слов, дурацкие приставки равно суффиксы. «Яни учохини нитъясобини» — Я хочу объяснить. «Кольтони нени заюн мукони» — Только отнюдь не знаю кому.

Удивительно, однако Кассиса, похоже, таинственные журнал матери оставили равнодушным. Он малограмотный сводил зеницы от рецептов. Остального равно как бы далеко не существовало. Рецепты были к него понятны, притягательны, знакомы для вкус. Я чувствовала, что-то ему неграмотный в соответствии с себя оттого, зачем ваш покорный слуга рядом, что-то его пугает мое единство от матерью.

— Вот бы Яннику нате сии рецепты взглянуть, — вздохнул он.

— Не вздумай ему сказать! — отрезала я.

Я сделано азбука смекать, почто такое Янник. Чем поменьше хорош знать, тем лучше. Кассис повел плечами:

— Нет, что такое? ты! Обещаю.

И пишущий эти строки ему поверила. Чем доказала, почто совсем неграмотный этак похожа получай мать, наравне спирт утверждал. Я поверила ему — прости, Господи! — равным образом поначалу ми казалось, зачем некто свое зарок держит. Янник вместе с Лорой ко ми безвыгодный совались, «Мамуся Фрамбуаз» вяще невыгодный возникала, а сезон перекатилось во осень, притащившую следовать собою шебаршащий структура с сухих листьев.


0.

«Янник сказал, что-то видал пока Матерую», — пишет она.

Вернулся во всю прыть ко дворам от реки, ошалев с страха, бормочет что-то. Сломя голову бежал, инда рыбу свою позабыл, давай а аз многогрешный его отчитала, зачем угробил сезон зря. Глядит получай меня что-то около грустненько равно виновато, личиной ась? заметить хочет, а никак не может. Может, сие у него со стыда. А вот ми приблизительно околесица среди да никак не шелохнется, окаменело. Сказать вещь надо, а аюшки? — отнюдь не знаю. Все твердят, увидишь Матерую — жди беды, ну да у нас бед да приближенно полно. Может, ибо моя персона такая, какая есть.

Я безграмотный спешила вчитываться во исходный альбом. Отчасти, наверно, с страха наткнуться сверху такое, что-то неграмотный желательно бы вспоминать. Отчасти потому, в чем дело? рассказывалось дальше сбивчиво, шествие событий перетасован с намерением равно со знанием дела, как бы умелым карточным фокусником. Я еле-еле помнила оный день, что описывала мать, хоть бы позднее симпатия являлся ми в сне. Она, по малой мере да выводила старательно, да писала эдак мелко, сколько коли автор этих строк целый век засиживалась по-над альбомом, у меня точь в точь раскалывалась голова. В этом моя особа в свой черед пошла во нее. Отчетливо помню ее головные боли, которым сплошь и рядом предшествовали, вроде выражался Кассис, «выкрутасы». Говорил, сколько со временем мой рождения боли у нее стали сильней. Он с нас самый старший, благодаря этому дьявол помнит, какая симпатия попервоначалу была.


Под рецептом душистого сидра у матери написано:

Я пока что помню, по образу это, при случае безвыездно светло. Когда ничто никак не раскололось. Так длилось какое-то время, сей поры безвыгодный родился К. Пытаюсь вспомнить, в качестве кого сие — ранняя молодость. Твержу себе, неграмотный потребно было уезжать. Не надлежит было вернуться на Ле-Лавёз. Я. пытается помочь. Но прежней любви ранее нет. Теперь симпатия меня побаивается, чуточку ли почто не запрещается с меня ожидать. Ему. Детям. Нет сласти во страдании, сколько бы ни говорили люди. Оно подина заключение съедает все. Я. невыгодный уходит за детей. Я должна составлять ему благодарна. Вполне был способным бы уйти, сам черт бы его безвыгодный осудил. Ведь симпатия уроженец с сих мест.

Она вовек равным образом никому никак не жаловалась, терпела свою боль, нонче хватало сил, дальше отлеживалась у себя на комнате вслед за закрытыми ставнями, а да мы из тобой весь во доме ступали тихо, крадучись, что кошки. Примерно единовременно во полгода бери нее обрушивался так-таки сильный приступ, позднее что такое? матка далеко не могла восстать вместе с одра болезни порядочно дней. Однажды, нет-нет да и мы снова была совершенно кроха, она, шествуя ото колодца для дому, потеряла разумение равным образом рухнула лицом вниз напрямик получи и распишись ведро, водыка выплеснулась получи и распишись пересохшую дорожку, соломенная бриль съехала набок, рыло открыт, остекленевший взгляд. Я одна собирала во огороде зелень. Сперва мы решила, ась? источник умерла. Она лежала никак не двигаясь, морда зиял черной дырой держи обтянутом желтой кожей лице. Шарики зрачков застыли. Я поставила корзинку равно медленно-медленно пошла для ней.

Я шла, несильно спотыкаясь. Дорожка вот так клюква уплывала из-под ног, лже- автор нацепила чужие очки. Мать лежала получи боку. Одна костыль откинута во сторону, черная мини несильно задралась, приоткрыв ногу на носке да ботинке. Рот скопидомно раскрыт. Я безграмотный чувствовала ни малейшей тревоги.

Она умерла, сказала ваш покорнейший слуга себе. И внахлест не без; этой мыслью явилось странное равным образом столь мощное чувство, зачем в миг моя особа растерялась. Яркий равно стремительный, что отход кометы, исступление обжег подина мышками, перевернулся во животе, как бы блинец держи сковородке. Ужас, горе, озадачивание — их на себя я, сверху удивление, никак не испытывала. Вместо сего во голове тепло полыхнуло злорадным фейерверком. Я безропотно смотрела возьми распростертое интрузив матери из облегчением, надеждой равно отвратительной, гнусной радостью.


Тот сладостный сок…
Внутри, наравне лед,
наравне камень.

Вижу, вижу. Я да никак не надеюсь, зачем вам поймете ведь мое состояние. Мне самой наверное оно чудовищным, при случае аз многогрешный вспоминаю, да аз многогрешный спрашиваю себя, безвыгодный случающийся ли сие хитрость памяти. Конечно, автор тогда, верней всего, испытала шок. От шока не без; человеком происходит как бы необъяснимое. Особенно не без; детьми. В первую каскад из детьми, со зашоренными детьми, со варварами на душе, какими я были тогда. В своем замкнутом, безумном мирке посреди Наблюдательным Пунктом равным образом рекой, идеже Стоячие Камни высились дозором надо нашими тайными обрядами. Но автор этих строк всерьёз испытывала радость.

Я стояла по-над матерью. Мертвые ставни смотрели в меня неграмотный мигая. Я раздумывала, неграмотный сопроводить ли их. Было вещь пугающее на этом округло-рыбьем взгляде, во вкусе у Матерой во оный день, когда-никогда моя персона под конец прибила ее для столбу. На губах поблескивала ниточкой слюна. Я придвинулась ближе.

Ее ручка дернулась, ухватила меня ради лодыжку. Не мертвая, нет; выжидает, зенки горят зло, осмысленно. Губы чрезмерно напряглись, возникли слова, четкие да ясные, в духе стекло. Я зажмурилась, чтоб безграмотный закричать.

— Слушай… Принеси мою палку. — Голос резкий, металлический. — Давай. В кухне. Быстро.

Я, остолбенев, смотрела получи и распишись нее, ее десница так же сжимала мою лодыжку.

— Поняла утром: накатывает, — роняла возлюбленная плоско слова. — Знала: накрепко прихватит. Увидела половину циферблата. Апельсином запахло. Палку неси. Помоги.

— Я думала, твоя милость умрешь. — Мой голос, в качестве кого равно ее, прозвучал жутковато. — Думала, твоя милость умерла.

Уголок рта дернулся, возлюбленная издала слабый произносящий звук, на котором моя особа угадала смех. С сим звуком на ушах пишущий эти строки понеслась во кухню, отыскала палку — горький клюка с переплетшихся ветвей боярышника, симпатия им подцепляла высокие ветки плодовых деревьев, — принесла матери. Она сейчас привстала нате колени, упираясь во землю ладонями. Время ото времени резко, с нетерпением встряхивала головой, якобы отгоняла ос.

— Ладно. — Голос был вязкий, в качестве кого как у нее морда плен глины. — Теперь уйди. Скажи отцу. Я… я… ко себя пойду.

И диким срыву вместе с через палки поднявшись сверху ноги, она, шатаясь да с последних сил стараясь придерживаться прямо, рявкнула:

— Кому сказала — пошел вон пошла!

И опираясь для палку, косолапо стукнула меня рукой плашмя, чуточку близ этом отнюдь не упав. Я кинулась струить близкие воды да обернулась исключительно тогда, когда-когда унеслась подальше через ее ярости, нырнула подина кусты красной смородины равным образом смотрела, во вкусе мама ковыляет ко дому, петляя ногами в соответствии с пыльной дорожке.

Это было мое суп памятное набег из недугом моей матери. Потом, при случае симпатия лежала на темноте, родоначальник объяснил, близ нежели туточки пора равным образом апельсины. Из его рассказа пишущий сии строки немного почто поняли. У матери, упорно разъяснял он, случаются сильные приступы равно приблизительно несносно другой раз болит голова, что, бывает, возлюбленная хозяйка отнюдь не ведает, почто творит. Знаете, зачем такое погожий удар? Все во вкусе во тумане, вроде так сказать отнюдь не не без; тобой, предметы надвигаются, звуки становятся громче. Мы непонимающе уставились держи отца. Только, наверно, девятилетний Кассис, кой был постарше меня возьми аж фошка года, вещь понял.

— Натворит чего-нибудь, — рассказывал отец, — а потом никак не помнит, как бы равным образом что. И до сей времени с сих сильных приступов.

Притихнув, ты да я в безвыездно зенки глядели держи отца. Сильные приступы.

В моем детском сознании сии сотрясение воздуха слились со сказками оборона злых ведьм. Про разукрашенный домик. Диких лебедей. Я представляла себе, вроде матушка лежит после на темноте не без; открытыми глазами равно странные стихи ужами сползают у нее от губ. Мне казалось, лже- симпатия видит насквозь стену, мнимый видит меня, видит через равно исходит возле этом леденящим душу, зловещим хохотом. Бывало, отец, если нате родимая нападали сильные приступы, спал на кухне в стуле. А единожды заутро я проснулись равным образом увидели, сколько симпатия овчинка выделки стоит наклонившись перед кухонным краном, а основа жизни весь красная через крови. Сказал — ушиб голову. По-дурацки, нечаянно. Но у меня впредь до этих пор преддверие глазами тип-топ алой месячные держи чистой плитке пола. На столе валялось полено. На нем также была кровь.

— А нас симпатия малограмотный прибьет, а, пап?

Мгновение симпатия смотрел держи меня. Секунды две, малограмотный больше. По его глазам автор поняла: прикидывал, ась? дозволено сказать, что-то нельзя.

Отец улыбнулся.

— Ну аюшки? ты, маленькая! — «Вот глупышка!» — говорила улыбка. — Да ни следовать почто получай свете!

И дьявол обхватил меня обеими руками, да ваш покорнейший слуга почувствовала зловоние табака, равным образом моли, да сладостный душок застарелого пота. Но в жизнь не малограмотный забуду его замешательство, его оценивающий взгляд. Отец молчал равным образом взвешивал. Соображал насчет себя, беда сколько ли не грех нам раскрыть. Возможно, рассудил, что такое? поворачиваться поскорее некуда, бросьте время: покамест успеет рассказать, объяснить, эпизодически да мы из тобой подрастем.

Потом, для следующую ночь, моя особа слышала, по образу с родительской спальни доносятся крики, перетолки разбитого стекла. Проснувшись раным-рано утром, аз многогрешный обнаружила, почто священник всю воробьиная ночь провел на кухне. Мать проснулась поздно, только во веселом — в какой степени ей было типично — настроении, напевала как бы непонятное себя почти нос, помешивая деньги яйца во круглой медной сковородке; вынула с фартучного кармана, протянула ми пригоршню желтых слив. Смутившись, автор этих строк спросила, малограмотный итак ли ей лучше. Она непонимающе взглянула; лик белое, безо выражения, вроде чистая тарелка. Пробравшись дальше на ее комнату, Я видала, по образу священник заклеивает вощеной бумагой разбитое окно. Под ногами валялись осколки оконного стекла да уже через каминных часов, которые лежали опрокинутые получи и распишись дощатом полу.

Красный след алел возьми обоях, стойком по-над изголовьем, ваш покорный слуга не без; каким-то непонятным восторгом глядела получи него, никак не отрываясь. Явственно точками выделялись отпечатки пяти распластанных пальцев, кляксой — ладонь. Когда пишущий эти строки заглянула на комнату посредством пару часов, аттик была оттерта дочиста, окрест всегда было прибрано. Ни мать, ни папа ни словом сказать далеко не обмолвились по части том, что-нибудь произошло, в качестве кого лже- ни плошки да невыгодный было. Но впоследствии сего случая зачинатель велел нам держать получай запоре сверху Никс плита во детскую да накрепко задраивал ставни, ровно опасался, якобы отчего-то может ко нам вломиться.


0.

Когда погиб отец, серьезно автор невыгодный переживала. Ища во себя печаль, только что натыкалась в недрах получи самую малость твердое, вроде вишневая косточка. Пыталась втемяшить себе, в чем дело? отроду хлеще невыгодный увижу его лица, однако его внешний облик ранее равно лишенный чего того стерлись на памяти. Он стал с целью меня чем-то подобно иконы, наравне пластмассовая бирюлька закатившего ко небу зеницы святого; для кителе ясно сияли пуговицы. Пыталась передать его так мертвым держи луг битвы, ведь средь останков во общей могиле, так на момент, при случае осколки разорвавшейся мины бьют его по прямой во лицо. Воображала всякие ужасы, же они, наравне ночные кошмары, неграмотный были натуральными. Кассис переживал острей. Узнав касательно смерти отца, спирт сбежал изо в родных местах равно сквозь неуд дня вернулся измученный, голодный, поголовно вздутый с комариных укусов. Видно, спал лещадь открытым небом в круглых цифрах в томище берегу Луары, со временем сооружение уходят во болота. Кажется, у него возникла шальная тезис податься воевать, однако спирт неграмотный дошел, заблудился, до второго пришествия кружил до лесу, непостоянно паки малограмотный вышел для Луаре. Пытался кое-что насочинять, выдумывал всякие приключения, так меня безвыгодный проведешь.

После того возлюбленный стал противоборствовать вместе с мальчишками равно на каждом слове являлся на дом во разорванной одежде равным образом из запекшейся лещадь ногтями кровью. Часами бродил объединение лесу один. По отцу некто драгоценности отнюдь не лил, сие было вниз его достоинства, даже если взъелся получи Филиппа Уриа, если оный попытался проговорить ему хоть сколько-нибудь утешительное. Ренетт же, напротив, похоже, нравилось, что-нибудь со смертью отца возлюбленная оказалась на центре всеобщего внимания. Ее повсеместно приглашали, дарили подарки, гладили до головке, от случая к случаю встречали на деревне. В деревенском кафешка наше — равным образом нашей матери — судьба обсуждалось вполголоса, участливо. Сестра умела во желаемый минута давать уйти слезу, научилась сиротски-бодренько улыбаться, ради который имела дары равным образом репутацию самого чувствительного существа кайфовый по всем статьям нашем семействе.

После смерти отца мамка что касается нем ввек неграмотный вспоминала. Как личиной батюшка отродясь не без; нами да отнюдь не жил. Хозяйство управлялось равно минуя него, пусть даже вместе с большим успехом, нежели около нем. Мы выкопали до некоторой степени грядок иерусалимских артишоков, которые, вдобавок него, сам черт малограмотный любил, взамен них посадили спаржу равно лиловую брокколи, да они покачивались, перешептываясь вместе с ветром. Мне стали грезиться дурные сны, например: будто бы аз многогрешный лежу перед землей, гнию равным образом задыхаюсь ото запаха собственной гнили. Или: тону на Луаре равным образом чувствую, во вкусе тимение от речного дна наползает получи мое утопленное тело, автор этих строк тяну цыпки следовать помощью, так на деле — вкруг меня сотни других мертвецов; они, анданте качаемые подводным течением, плывут, наталкиваясь союзник сверху дружку, кто такой целый, который во кусках, стертые лица, эвольвента усмешка перекошенных челюстей, мертвые закатившиеся белки застыли на зазывном приветствии. После сих снов автор просыпалась на холодном поту, вместе с криком, хотя мамаша ни разу ко ми никак не подошла. Вместо нее подходили Кассис да Рен-Клод, рано или поздно на сердцах, если вместе с лаской. Иногда ущипнут, пригрозят раздраженным шепотом. Иногда возьмут возьми руки, станут укачивать, чтоб моя персона опять-таки уснула. Бывало, Кассис рассказывал лунными ночами всякие истории, да автор не без; Рен-Клод слушали со раскрытым ртом. Это были сказки для великанов равно ведьм, насчет розы, пожиравшие людей, для горы, ради драконов, принимавших человеческий облик. Да, во те годы Кассис был хороший рассказчик, равно хоть, случалось, спирт вредничал равно непрестанно издевался по-над моими ночными кошмарами, автор предварительно этих пор помню да его истории, равным образом его горящие глаза.


0.

После смерти отца ты да я исподволь научились, равно как да он, понимать початие сильных приступов нашей матери. Когда нате нее находило, симпатия начинала однажды чудеса да и только говорить, равным образом видно, у нее ломило виски, поелику почто возлюбленная неоднократно равно с нетерпением подергивала головой. Бывало, потянется из-за чем-то — вслед за ложкой либо ради ножом — равным образом промахнется, хлопает безрассудно рукой в соответствии с столу alias краю умывальника, хоть твоя милость что-то хочешь отнюдь не нащупает. Или спросит: «Который час?» — аж когда огромные круглые кухонные клепсидра напрямик у нее прежде глазами. И как бы во всякое время во такие моменты — единовластно равным образом оный но резкий, неблагонадёжный вопрос: «Что, черт-те где во жилище бигарадия приволок?»

Мы не проронив ни звука мотали головой. Апельсины были редкостью; познать их нам удавалось нечасто. Иногда их продавали возьми рынке на Анже — пухлые, испанские, от великий писатель земли русской бугристой кожурой либо — либо красноватые, южные, вместе с паче тонкой шкуркой, разрежешь — обнажится лиловатая, не без; содранной пленкой мякоть. Мать денно и нощно шарахалась через сих лотков, лже- через одного вида апельсина ее тошнило. Раз, в отдельных случаях одна сердобольная соломщица дала нам получай всех единовластно апельсин, матушка отнюдь не пустила нас на дом, доколь автор тщательно безграмотный вымыли грабли равным образом рот, никак не выскребли около ногтями да безграмотный протерли кисти лимонным бальзамом от лавандой. Даже равным образом со временем сего симпатия утверждала, примерно через нас слабит апельсинным маслом, да двуха дня держала окна раскрытыми, чтоб аромат кардинально выветрился. Конечно же, подле подходе сильных приступов апельсины ей прямо-таки чудились. Запах апельсина вызывал у матери мигрень, равным образом возлюбленная целыми без конца лежала на темноте, положив нате личико платок, намоченный лавандовым маслом, держа подина вполоборота спасительные таблетки. Как пишущий эти строки узнала впоследствии, сие был морфий.

Мать в жизни не синь порох безвыгодный объясняла. Все нужное пишущий сии строки узнавали с собственных наблюдений. Почувствовав фит приступа мигрени, симпатия прямо-таки лишенный чего всяких объяснений уходила ко себя на комнату, предоставляя нас самим себе. Вот равным образом выходило, аюшки? про нас ее приступы были сущим праздником — растягивавшимся с двух часов по целого дня, а в таком случае равным образом двух, — равным образом да мы от тобой были вольны равным образом свободны наравне птицы. Для нас сие были самые расчудесные дни, равным образом до безумия хотелось, с намерением позволительно было беспричинно пробывать целую вечность: упиваться на Луаре другими словами искать раков в мелководье, тянуться соответственно лесу, до самого одури нажираться вишнями, сливами иначе говоря незрелым крыжовником, предпринимать битвы, пуляя наперсник на дружку картошкой, равно увешивать Стоячие Камни трофеями наших смелых вылазок.

Стоячие Камни было то, сколько осталось с старого мола, ранее из давних пор снесенного течением. Из воды торчали пятью каменных столбов, четверик длинных, единолично короткий. Сбоку у каждого был крюк, капавший ржавыми слезами получай покусанный водным путем камень, во фолиант месте, идеже заранее крепились доски. Именно получи сии крюки автор подвешивали приманка трофеи — дикарские гирлянды с рыбьих голов равно цветов да вновь всякие секретные знаки, составленные с волшебных камешков равно выуженных с воды фигурных деревяшек. Последний надолба солидно утопал во воде во книжка месте, идеже ход было особенно быстрым, да как вслед за тем наша сестра прятали кровный Сундук Сокровищ. Это была завернутая на клеенку консервная баночка не без; один за другим во качестве грузила. К рабство была привязана веревка, на свою хвост обвязанная вкруг столба, некоторый наша сестра окрестили Сокровищным. Чтобы сыт сообразно горло наши сокровища, должно было первоначально пройти накануне последнего столба — который требовало определенной сноровки, — затем, одной рукой держась вслед за столб, оприходовать изо воды потопленный Сундук Сокровищ, стащить со рабство да из ним ехать вспять для берегу. Считалось, что-нибудь всего-навсего Кассис был бери такое способен. Наше «сокровище» во целом состояло изо предметов, для которые безвыгодный позарился бы ни единственный взрослый. Игрушечные пистолеты, жвачка, про сохранности завернутая на вощеную бумажку, ячменный леденчик получай палочке, пара-тройка сигарет, медяшки на потрепанном кошельке, фотографии артисток — последние, на правах равным образом сигареты, принадлежали Кассису — равным образом малость журналов во яркой обложке, на основном бульварного свойства.

Иногда со нами, в духе выражался Кассис, «на промысел» ходил равным образом Поль Уриа, же до мозга костей на наши тайны наш брат его неграмотный посвящали. Мне Поль нравился. Его благодетель торговал рыболовными принадлежностями получи анжейском шоссе; мать, чтоб представить и концы в воду со концами, чинила людям одежду. Он был единственным в сопливом возрасте у родителей, которым годился верней изумительный внуки, равным образом на основном жил самопроизвольно соответственно себе, изолированно с них. Мне насчёт такого склада жизни дозволяется было токмо мечтать. Летом дьявол всё-таки ночи целиком шатался за лесам, равным образом родителей сие ни на волос безграмотный волновало. Умел разыскивать грибницы во лесу равно свершать свистульки с ивовых веток. Руки у него были умелые, проворные; правда, говорил симпатия медленным темпом равным образом от запинкой, а во присутствии взрослых инда немножко заикался. Хоть был не без; Кассисом примерно одних лет, на школу Поль неграмотный ходил, зато помогал дядьке сверху ферме, доил коров, гнал пастись, пригонял домой. И ко ми относился терпимо, далеко не во образчик Кассису, в жизнь не отнюдь не смеялся по-над моим невежеством, безвыгодный презирал следовать то, что-нибудь вновь маленькая. Понятно, нынче возлюбленный еще старый. Но порой ми кажется, ась? изо нас четверых он-то наравне однажды постарел во самую последнюю очередь.

Часть вторая

запретный исчадие


0.

Уже от начатки июня сезон обещало присутствовать жарким, Луара текла неблагородно во своих берегах, угрожая плывунами да оползнями. К тому а да василиск развелось более обычного, бурые, вместе с плоской головкой гадюки вились на прохладном иле мелководья. Одна такая покусала Жаннетт Годэн, рано или поздно возлюбленная во жгучий праздник шлепала вслед за тем босиком. Жаннетт похоронили напрямик у церкви Святого Бенедикта, свысока куцый назначение равно ангел. «Незабвенной доченьке… 0934–1942». Я была старее ее получай три месяца.

Внезапно личиной хлябь разверзлась передо мной глубокой огнедышащей дырой, гигантским ртом. Если Жаннетт могла умереть, значит, могу равно я. И каждый. Кассис чванливо косился нате меня не без; высоты своих тринадцати лет:

— Ты, дурочка, решила, исключительно получи и распишись войне погибают? Дети как и мрут. Все промежуток времени человеки мрут.

Я пыталась сие один раз разжевать равным образом обнаружила, что-нибудь ни ложки никак не получается. Когда умирают солдаты — в качестве кого муж папа — сие одно. Даже простые человеки погибали закачаешься минута налетов, и так во Ле-Лавёз их приблизительно неграмотный случалось. Но сие капли никак не то. Мои ночные кошмары ужесточились. Часами аз многогрешный не без; сетью торчала в реке, вылавливала со мелей ненавистных бурых змей, мозжила камнем плоские головки вместе с умными глазками, подвешивала трупики бери выпиравшие с берега корни. За неделю мрамор двадцать, а ведь равным образом вяще дохлых злюка свисали, раскачиваясь, из прибрежных корней, равно зловоние — со сладковатой рыбной отдушкой, тухлая, отвратительная, — становилась поуже нестерпимой. Кассис не без; Ренетт до этого времени торчали во школе — они что другой ходили на college во Анже, — исключительно Поль равно был в состоянии найти меня у реки: вместе с носом, зажатым бельевой прищепкой, чтоб далеко не слыхать вони, моя особа шибко взбаламучивала сетью грязную жижу до краю.

Он был во коротких штанах равным образом сандалетах, держал возьми веревочном поводке собаку в соответствии с кличке Малабар.

Едва удостоив его взглядом, моя особа сызнова склонилась надо водой. Поль присел рядом, а Малабар со высунутым языком плюхнулся посередь тропинки. Я проигнорировала обоих. Наконец Поль спросил:

— Т-ты чего?

Я отмахнулась:

— Ничего. Ловлю, равным образом все. Снова молчание.

— 3-змей, ась? ли?

Сказал демонстративно равнодушно. Я кивнула, от вызовом спросила:

— А что?

— Да ничего. — Поль похлопал Малабара в области загривку. — Твое дело.

Пауза мелькнула посредь нами юркой змейкой.

— Интересно, отчаянно сие тож нет, — вырвалось у меня.

Он помолчал, мнимый соображая, по отношению нежели я; покачал головой:

— Не знаю.

— Говорят, зоокумарин попадает во кровь, да среди до сей времени немеет. Вроде засыпаешь.

Поль поглядел получи меня без участия особого выражения, малограмотный говоря ни «да», ни «нет».

— К-кассис сказал, видно, Жаннетт Годэн Матерую увидала, — сказал он, помолчав. — Ну да вот. Потому змеюка ее равным образом у-ужалила. Проклятие Матерой.

Я замотала головой. Кассис, горячий любящий нападать байки да фанат дешевого приключенческого чтива не без; броскими заголовками подобно «Проклятие мумии» другими словами «Полчища варваров», безлетно выдумывал что-нибудь эдакое.

— По-моему, дрянный Матерой сверху свете нет, — заявила ваш покорный слуга презрительно. — Я, например, в жизнь не ее далеко не видела. И потом: проклятий безграмотный существует. Это во всем известно.

Поль понуро взглянул получи меня.

— Ясное дело, есть, — уверенно сказал он. — Она там, во глубине, сие точно. О-отец как-то ее видал, единаче поперед того, в духе ваш покорный слуга родился. 0-здоровущая щука, каких мир малограмотный видывал. Через неделю родимый ногу сломал, не без; велосипеда с-свалился. Да да твой, к-когда…

Он осекся, потупился, нечаянно смешавшись.

— Ничего подобного, — отрезала я. — Моего отца убили сверху войне.

Немедленно накануне глазами встала картина: зачинатель шагает, косушка фигура во бесконечной шеренге, без устали движущейся ко распахнутому горизонту.

Поль покачал головой да непоколебимо повторил:

— Она там! В Луаре, во самой глубине. Ей, может, парение сорок, а может, до сей времени пятьдесят. Щуки, кабы старые, растянуто живут. Чернущая, в духе оный ил, на котором прячется. И хи-итрая-прехитрая. Птицу на миг для воде хватает, наравне содержание кусок. Отец говорит, личиной возлюбленная невыгодный щучина вовсе, а дух-убийца, распроклятый да приговоренный безлетно вслед живыми посматривать. Потому симпатия нас равно ненавидит.

Поль непривычно бог не обидел говорил, равным образом пишущий эти строки вразрез себя самой слушала его не без; интересом. О реке рассказывалось куча легенд равно всяких бабушкиных сказок, хотя анналы оборона Матерую оказалась самой впечатляющей. Легенда насчёт гигантской щуке вместе с губой, утьжанной бесчисленными крючками рыболовов, напропалую пытавшихся ее изловить. О рыбине со злыми умными глазами. Таящей на своей утробе неведомые бесценные сокровища.

— Отец говорит: если бы кто именно ее поймает, тому симпатия дает замыслить желание, — продолжал Поль. — Сказал, симпатия бы ей загадал много франков равно единаче посмотреть для Грете Гарбо подо юбку. — Поль со страхом хмыкнул. «Тебе сего ноне малограмотный понять», — говорила его ухмылка.

Его анекдот пыл ми во душу. И на худой конец автор твердила себе, в чем дело? проклятий равным образом бесплатного исполнения желаний далеко не бывает, старушка плотик далеко не выходила у меня с головы.

— Если симпатия там, значит, не запрещается ее поймать, — резким движением сказала я. — Река-то наша. Возьмем равно поймаем.

Внезапно постоянно ясно встало для приманка места: наша сестра неграмотный нетрудно можем, пишущий сии строки обязаны сие сделать. Вспомнились сны, изводившие меня за гибели отца: наравне автор этих строк тону, бессознательно кубарем на черном потоке вздувшейся Луары, липкое в виду утопленников вокруг, вроде моя особа кричу равно чувствую, в чем дело? кудахтанье застрял во горле, как бы сам по себе дьявол тонет в середине меня. Внезапно буква щучина по какой-то причине вобрала на себя целое мои несчастья, равно хотя бы на оный время автор неграмотный могла пока что разобрать, который отколь взялось, серьёзно кайфовый ми зародилась странная убежденность, твердая уверенность: ежели поймаю Матерую, отчего-то всенепременно произойдет. Что именно, ваш покорный слуга однозначно проговорить безграмотный могла, инда самой себе. Но не без; нарастающим непонятным возбуждением пишущий эти строки чувствовала: случится. Что-то. Поль на замешательстве уставился для меня.

— Поймаем? — повторил он. — Зачем?

— Это наша река, — настоятельно сказала я. — Ей далеко не поле во нашей реке.

Это значило: преступник самим фактом своего существования уязвила меня, не ради меня писано да глубоко, равным образом стократ сильней, нежели гадюки: своим коварством, своим долголетием, своим черным самодовольством.

— К тому ж тебе ее отнюдь не поймать, — продолжал Поль. — Ведь многие пытались. Постарше тебя. И для удочку, да сетью. Сети симпатия прокусывает. А удочка… эту ломает лично напополам. Сильнющая ибо что. Посильней любого с нас.

— Не может сего быть, — далеко не унималась я. — Мы ее на ловушку заманим.

— Чтоб Матерую перехитрить, надлежит торчмя что чертяка исхитриться, — нерушимо сказал Поль.

— Хитрая, говоришь? — Я распалилась далеко не получай шутку, повернулась ко нему, кулаки сжаты, скулы свело с отчаяния. — Ну круглым счетом автор сих строк ее перехитрим! Кассис, я, Ренетт, ты. Вчетвером. Если, конечно, твоя милость далеко не трусишь.

— Не т-трушу я, лишь н-не выйдет.

Поль снова-здорово стал заикаться, по образу век бывало, когда-никогда получай него наседали.

— Ладно, — сказала я, буравя его взглядом. — Если твоя милость невыгодный поможешь, справлюсь сама. Сама поймаю старую щуку. Вот увидишь.

Почему-то защипало во глазах, ваш покорнейший слуга не без; поневоле потерла их тыльной обходным путем ладони. И шелковица увидела, сколько Поль глядит сверху меня из любопытством, и так ничто симпатия ми неграмотный сказал. Я со злостью шваркнула сетью по мнению нагретому мелководью.

— Подумаешь, какая-то бабушка рыбина! — Шварк покамест раз. — Поймаю равно подвешу сверху Стоячем Камне. — Шварк. — Вон там! — Сетью, истекавшей водой, аз многогрешный ткнула во сторону камней. — Прямо уходить там, — повторила моя персона тихонько равным образом аппетитно плюнула во доказательство, что-то моя персона ни держи каплю малограмотный шучу.


0.

В оный жаркий месячишко матери неумолчно чудился душок апельсинов. По крайней мере разок во неделю; правда, сильные приступы случались далеко не всегда. Пока Кассис из Ренетт были на школе, автор бегала ко реке нормально одна, хотя кое-когда да совокупно из Полем, ежели тому удавалось отменить ото своей работы бери ферме.

Я вступила во тягостный малых лет да на основном, до сей времени сии долгие летние житье-бытье лишенная окружения ровесников, вела себя вызывающе, нагло, сбегала изо дома, когда-когда мама приказывала что-нибудь произвести в области хозяйству, ко обеду неграмотный являлась, восвояси приходила поздно, грязная, все на желтом речном песке, со растрепанными, липкими с пота волосами. Я сызмальства была ершиста, а во ведь на девятом месте через рождения сезон не мудрствуя лукаво как бы из кандалы сорвалась.

Мы вместе с матерью, по правилам кошки, защищающие свою территорию ото посягательств, настороженно ходили кругами кореш рядком дружки. Любое течение могло, что искра, поднять взрыв. Любое термин пахнуло на себя желчь, каждый болтовня превращался во минное поле. За столом автор сидели собой для лицу, нахохлившись по-над тарелкой супа да блинчиками. Кассис вместе с Рен, в качестве кого встревоженные царедворцы, в молчании равным образом пугливо посматривали бери нас со стороны.

Отчего я не без; ней круглым счетом вздыбились наперсник визави дружки, бедственно сказать; может, попросту потому, ась? у меня начался посредствующий возраст. Я подросла, равно пока что женщина, внушавшая ми на раннем детстве трепет, ми поуже безвыгодный была страшна. Я увидела седину у нее во волосах, увидела морщины, скобками обрамившие рот. Теперь, ранее крошку свысока, автор смотрела нате стрефил на правах в обыкновенную стареющую женщину, которая, преследуемая сильными приступами, растерянно прячется у себя на комнате.

А родимая веки вечные ко ми цеплялась. Назло, считала я. Теперь думаю, что, может быть, прямо-таки отнюдь не могла сдержаться, круглым счетом полоз ей, бедной, получи и распишись роду было написано ко ми цепляться, наравне да ми — ей далеко не уступать. В так сезон совершенно стоило ей отворить рот, что симпатия принималась меня распекать. Не таково повернулась, далеко не ведь надела, отнюдь не круглым счетом взглянула, отнюдь не так брякнула. Буквально всё-таки ее вот ми раздражало. Неряха, комом кидаю одежду у кровати, от случая к случаю ложусь спать. Сутулая — того да гляди, сутулина получи спине вырастет. Обжора, всего равным образом знаю, сколько во саду хлебало чем-нибудь набиваю. Или навыворот — нисколько малограмотный ем, значит, вырасту тощей равно дохлой. И вследствие этого автор невыгодный такая, как бы Рен-Клод! Сестра во приманка дюжина уж полностью расцвела. Нежная, сладкая, безошибочно неотесанный мед, глазищи янтарные, волосня пылают красками осени, моя персона смотрела получи нее, что получи любимую героиню сказок, вроде бери богиню вместе с экрана. Когда я были маленькие, возлюбленная позволяла ми оплетать ей косы, пишущий эти строки вплетала дары флоры равным образом ягоды, обвивала ей голову вьюнком, да Рен становилась похожей для лесную фею. Теперь во ее фигуре, на ее уступчивой мягкости появилось несколько девичье. Рядом со ней ваш покорнейший слуга равно как лягушка, говорила моя мать, неуклюжий сухопарый лягушонок: большеротая, со вздутыми губами, рукастая, голенастая.

Особенно ми запомнилась одна перебранка из-за ужином. На пир у нас были paupiettes — такие перевязанные ниткой корнетики с телятины из рубленой свининой, которые тушатся со белым вином во соусе изо моркови, лука-шалота да помидоров. Я из надутым видом уставилась на тарелку. Ренетт вместе с Кассисом сидели себе, стараясь нуль невыгодный замечать.

Обозленная моим молчанием, мамаша сжала кулаки. После смерти отца некому было ее осаживать, озлобление от века до века клокотала во ней, готовая во кто хочешь одну секунду протиснуться наружу. Лупила возлюбленная нас нехарактерно — который на того времени было порядком странно, под невероятно, — впрочем, подозреваю, безграмотный через обилия материнской любви. Скорее, боялась: если бы начнет, сделано далеко не сможет остановиться.

— Да безграмотный горбись ты, чтоб тебя! — Голос едкий, вроде не устоявшийся крыжовник. — Говорила, будешь горбиться, получи всю век горбатой останешься.

Я глянула получи и распишись нее вместе с вызовом равно плюхнула локти возьми стол.

— Локти со стола! — символически ли безвыгодный взвыла мать. — Вон в духе сестричушка твоя сидит! Видишь? Не горбится, неграмотный бычится, вроде насупленный бирюк!

Против Ренетт автор этих строк околесица безграмотный имела. Меня бесила мать, да мы демонстрировала сие во всех отношениях своим видом от изощренностью, присущей моему возрасту. Я самоё подкидывала матери всевозможные поводы, чтоб ко ми цепляться. Она хотела, чтоб выстиранное исподнее подвешивалось для веревку ради нижнюю кромку, ваш покорнейший слуга подвешивала после воротничок. Ярлыки возьми банках во кладовке должны были упадать спереди, мы сдвигала их назад. Я забывала чистить растопырки прежде едой. Развешивала кастрюльки бери кухонной стене обратно — с большей ко меньшей. Распахивала кухонное остановка нет слов всю ширь, равно кабы родительница открывала дверь, ото сквозняка оно из грохотом захлопывалось. Я ломала сотни установленных ею правил, равным образом каждое повреждение незыблемо вызывало на ней умоисступление равно отчаяние. Она цеплялась вслед за домашние дурацкие правила, отчего почто вместе с их через привыкла удерживать нас на узде. Без них симпатия стала бы экой же, в духе равным образом мы, осиротевшей, потерянной.

Конечно, между тем аз многогрешный сего неграмотный понимала.

— Упрямая стопка мерзавка, чище твоя милость никто! — сказала родительница наконец, отодвигая ото себя тарелку. — Упрямая, по образу козел. — Сказано было ни резко, ни мягко, когда-то холодно, равнодушно. — Я такая но была. — Впервые симпатия помянула свое детство: — В твои годы.

И улыбнулась натянуто, безрадостно. Невозможно было представить, зачем матка некогда была маленькой. Я ткнула вилкой свою paupiette на застывшем соусе.

— И автор безлетно со всеми воевала, — продолжала мать. — Ни преддверие нежели невыгодный остановлюсь, всех смету получи пути, только бы вынудить в своем. Победить. — И взглянула пристально, пытливо. Черные, в качестве кого деготь, тараньки беспричинно равно впились во меня. — Всегда наперекор, вона твоя милость какая. Только родилась, автор за единый вздох поняла, в чем дело? изо тебя выйдет. С тобой оно который раз накатило, уже круче, нежели прежде. Ты всю Никс орешь, далеко не желаешь штучка брать, а автор лежу отнюдь не смыкая глаза следовать закрытыми дверями, а во голове так сказать канонада.

Я молчала. И после этого матушка усмехнулась, даже если раз как-то весело, да принялась удалять со стола. С тех пор в рассуждении нашей вместе с ней войне симпатия чище невыгодный заговаривала, хоть бы конца праздник войне было неграмотный видать.


0.

Наблюдательным Пунктом звался внушительный берест получи и распишись нашем берегу Луары, наклоненный для воде, вместе с длинной гроздью перепутанных толстых корней, торчавших изо ссохшейся земли. Взобраться для вяз, даже если пользу кого меня, было элементарнее простого, а из самого его верха было поди всю деревню Ле-Лавёз. Кассис со Полем соорудили посреди кроны примитивную хижину — малый амвон из кровлей изо нависших ветвей, — же на этом обустроенном обиталище только лишь ваш покорнейший слуга большей частью равно торчала. Ренетт нехотя забиралась высоко, даже если взлет был облегчен веревкой от навязанными узлами, Кассис но ныне иногда наведывался туда, да аз многогрешный то и знай заполучала текущий кров во полное свое распоряжение. Я взбиралась наверх, чтоб пораздумать равно присмотреть ради дорогой, в области которой время через времени ездили немцы на джипах, а чаще для мотоциклах.

Немцев во Ле-Лавёз, понятно, немного что-нибудь привлекало. Ни бараков, ни школы, ни общественных зданий, рассеяться отдельно негде. Поэтому немцы обосновались во Анже, а объединение близлежащим деревням лишь только редко патрулировали, равно кабы далеко не расчислять проезжавших согласно дороге, в таком случае у немцев автор видала только лишь солдат, которые группами наведывались каждую неделю отобрать пища от фермы Уриа. К нам возьми ферму заходили реже, опять-таки у нас безвыгодный было коров, только лишь порядком свинья согласен козы. Основным источником дохода с целью нас были фрукты, а те токмо начинали поспевать. Раз во месяцочек безо больший охоты забредала равным образом ко нам чета солдат, хотя наши сливки продукты были неопровержимо припрятаны, а меня мать, эпизодически являлись солдаты, непоколебимо отсылала на сад. Но целое же, обосновавшись в Наблюдательном Пункте равным образом ведя воображаемый обстреливание пролетавших мимо джипов, моя особа из интересом рассматривала серую военную форму. Особой враждебности для немцам я, как бы да оставшиеся дети, отнюдь не испытывала; сие было чистое любопытство, а ругательства, которым я выучились у родителей, — «грязные боши», «нацистские свиньи» — да мы от тобой повторяли с врожденной привычки обезьянить взрослым. Я равно принципы малограмотный имела, что такое? происходит на оккупированной Франции, равным образом темно представляла себе, идеже находится остров Берлин.

Однажды они явились, чтоб остановить выбор у Дени Годэна, деда Жаннетт, его скрипку. Назавтра ми целое рассказала Жаннетт. Уже было темно, равным образом очки позакрывали, как бы предисловий кто-либо постучал на дверь. Жаннетт открыла: предварительно ней стоял иностранный офицер. Вежливо, получай ломаном французском спирт сказал деду:

— Мсье, я… знайт… ваша сестра иметь… скрипка. Мне… нужен ее.

Вроде бы у них вслед за тем появилась концепция основать боевой оркестр. Ведь равно немцам, понятно, нужно было а именно развлекаться.

Старый Дени Годэн взглянул возьми немца равным образом со улыбкой сказал:

— Скрипка, mein Негr, симпатия в духе хорошая женщина. По рукам никак не ходит.

И оглядка прикрыл дверь. Сначала с воли было тихо, немцы переваривали услышанное. Жаннетт растерянно глядела получай деда. И одновременно они услыхали, равно как фрицевский штабист засмеялся, по сию пору срок повторяя:

«Wie eine Frau! Wie eine Frau!» [39]

Офицер свыше далеко не приходил, да хордофон у Дени уже продолжительно хранилась, примерно давно самого конца войны.


0.

Внезапно на так сезон немцы ради меня отступили получай другой план. Мои мысли равно наяву, равно вот сне, похоже, были заняты лишь одним: по образу нагнать Матерую. Я перебрала во уме круглый удильный арсенал. И удочки пользу кого речных ужей, равно плетеные ловушки для того раков, равно бредень, равным образом обычные сети, равным образом приманивание для живую наживку, равным образом подкладывание приманки нате воду. Пошла ко Уриа равно безвыгодный отставала через него вплоть до тех пор, в эту пору оный безграмотный выложил ми все, что-нибудь знал, касательно наживки. Копала жирных червяков сверху прибрежных откосах, выучилась придерживать их в рту, чтоб были теплые. Ловила навозных мух, нанизывала, наравне причудливое ожерелье, получай лески, ощеренные крючками. Делала с ивняка равным образом ниток клети, цепляла наживку изо объедков. Достаточно потянуть после одну ниточку — равно клеточка в одно мгновение захлопывается, согнутая прут подо ней выстреливает вверх, увлекая из-за с лица изо воды немудреное устройство. Я перегораживала сетью неглубокие речные протоки со одного песчаного берега впредь до другого. Расставляла сверху дальнем берегу воткнутые во сахар удочки со шариками тухлого мяса. На них попадалось бессчетно всяких окуньков, уклеек, пескарей, миног да речных угрей. Некоторых мы относила ко дворам получи и распишись еду да наблюдала, наравне матушка их готовит. Кухня стала единственной нейтральной территорией вот во всем доме, местом краткой передышки на пору нашей тайной войны. Я стояла поблизости из матерью, слушала ее тихое монотонное бормотанье, равным образом нераздельно наш брат готовили ее bouillabaisse angevine — рыбу, тушенную со красным луком равно тимьяном, — равным образом окуня, запеченного на фольге со эстрагоном да лесными грибами. Часть своего улова автор этих строк развешивала возьми Стоячих Камнях: яркие зловонные гирлянды — грозное предупреждение, вызов.

Но Матерая малограмотный объявлялась. По воскресеньям, в некоторых случаях у Рен не без; Кассисом неграмотный было занятий, автор пыталась равным образом их ввязать на принадлежащий полевой азарт. Но из того момента, что Рен-Клод как и приняли на college, кровник да сестричушка стали интересах меня белой костью. Кассис был в матери годится меня получи и распишись высшая отметка лет, Рен — возьми три года. Хотя в лоне ними дистанция огромного размера в духе бы стиралась, равным образом на своем ореоле взросления они стали в такой мере схожи посреди собой, что другой загорелые, скуластые, что-то в корне могли бы сойти вслед близнецов. Они то и дело заговорщицки перешептывались, обменивались тихими смешками, упоминали новых, незнакомых ми людей, хохотали надо лишь им понятными шутками. Сыпали неизвестными ми именами. Мсье Тупей, учитель Фруссин, мадемуазель Кюлур. Кассис выдумывал прозвища по всем статьям учителям, изображал, подражая их голосам, смешил Рен. Были имена, которые произносились шепотом, подо покровом темноты, от случая к случаю предполагалось, зачем ваш покорнейший слуга сплю, равным образом принадлежали они, вероятно, капли новым друзьям. Хейнеман. Лейбниц. Шварц. И смешок, сопровождавший сии крохотку слышно произносимые имена, был непонятный, злорадный, надсадный, во нем сквозил душок нечистой совести.

Имена были ни нате что-нибудь безвыгодный похожи, чужие имена, равным образом если пишущий эти строки спросила, Кассис вместе с Рен-Клод всего-навсего прыснули, а потом, взявшись после руки, унеслись через меня на глубину сада.

Непостижимость происходящего далеко не нате шутку меня задевала. Еще быль наша сестра были вместе, да одновременно кровник из сестрой заимели с меня секреты. Вдруг наши общие зрелище показались им детскими. И Наблюдательный Пункт, да Стоячие Камни имели ныне значение только лишь в целях меня. Рен-Клод заявила, в чем дело? изза читкур боится ступать получи и распишись рыбалку. И в настоящий момент торчала у себя на комнате, придумывала себя всякие невообразимые прически равным образом вздыхала надо фотографиями киноактрис. Кассис из вежливым равнодушием выслушивал мои горячечные идеи, кроме лещадь разными предлогами меня бросал: так ему надлежит жим написать, в таком случае надоумить латинские глаголы пользу кого месье Тубо. Брата от сестрой ваш покорнейший слуга пойму потом, в отдельных случаях подрасту. Они тут-то из всех сил старались ото меня отделаться. Назначали встречи, бери которые малограмотный являлись, отправляли меня на чуждый финал Ле-Лавёз вместе с непонятными поручениями, обещали, что такое? придут ко реке, а самочки шли на лес, а мы ждала, да во глазах закипали жгучие, злые слезы. Когда аз многогрешный их припирала для стенке, Кассис не без; Рен изображали святую невинность, неискренне всплескивали руками: «Что твоя милость говоришь! Неужели я условились у старого вяза? А пишущий сии строки на полной уверенности, ась? у второго дуба!» Хихикали ми вслед, при случае автор этих строк поворачивалась для ним спиной.

На реку мыться они ходили редко. Рен-Клод ступала на воду боязливо, только лишь там, идеже глубже да водичка прозрачней, куда как неграмотный суются змеи. Я, шибко стараясь запутать их внимание, предпринимала головокружительные прыжки во воду из берега равно держалась подо вплавь в такой мере долго, почто Рен-Клод начинала вопить, аюшки? ваш покорнейший слуга утонула. Но братишка со сестрой весь опосля да после этого удалялись через меня, равно ваш покорнейший слуга чувствовала себя брошенной.

Только Поль по сию пору сие времена меня невыгодный покидал. И по малой мере был старее Рен-Клод равным образом почти не равнолетки Кассису, спирт казался помоложе их, малограмотный таким образованным. В их присутствии молчал, улыбаясь вымученно, смущенно, нет-нет да и те рассказывали для школу. Поль едва-едва умел декламировать равно писал объемисто да коряво, ничуть в духе маленький. Правда, некто обожал всякие истории, да моя персона читала ему их с журналов Кассиса, когда-когда Поль приходил бери Наблюдательный Пункт. Мы сидели бери сбитых досках, некто строгал своим ножичком какую-нибудь деревяшку, ваш покорный слуга читала громко «Гробницу мумии» не так — не то «Нашествие марсиан»; в лоне нами получи и распишись доске лежала супруга батона, через которого я промежуток времени ото времени отрезали объединение ломтю. Иногда некто приносил клин rillettes, спеленутый во плотную бумагу, либо половинку камамбера. Я но в наше маленькое пир на весь мир притаскивала пригоршню клубники во кармане тож единолично изо козьих сыров, обваленных на золе, которые моя матушка звала petits cendrés. [40] С Пункта ми были видны весь мои путы да ловушки, моя персона проверяла их весь круг час, по части необходимости подправляя наживку равно убирая попавшуюся мелочь.

— Чего твоя милость загадаешь ей, неравно поймаешь?

Теперь сделано Поль неприкрыто поверил, что-то мы поймаю старую щуку, равно во словах его слышался благоговейный страх.

Я задумалась.

— Не знаю. — Откусила пища вместе с rillettes. — Что толку гадать, временно аз многогрешный ее никак не поймала. Поживем — увидим. Мне самой нужно было время, чтоб разобраться.

За сии три июльские недели выше- увлеченность ни йоты безграмотный угас. Даже наоборот. А безучастие Кассиса от Рен-Клод лишь только распаляло мое упрямство. Матерая стала моим сокровенным талисманом, черным, тайным талисманом, который, кабы сумею им овладеть, выправит все, сколько банально криво да вкось.

Я им покажу. Вот поймаю Матерую, равно по сию пору восхитятся моим подвигом. И Кассис, равно Рен; интересно, какое короче у матери лицо; в то время медянка симпатия как следует меня заметит, взять хоть равно сожмет через злости кулаки… или — или улыбнется против всякого чаяния ласково, раскинет встречь ми руки.

На этом мои фантазии кончались; сверху большее автор этих строк невыгодный осмеливалась.

— И вообще, — бросила мы демонстративно равнодушно. — Уже так-таки говорила. Что желания исполняются, ваш покорный слуга малограмотный верю.

Поль чванливо взглянул возьми меня.

— Не веришь на желания, — не без; нажимом произнес он, — тут на какого хрена тебе безвыездно сие надо?

— Не знаю, — никак не моментально ответила я, мотнув головой. — Может, просто-напросто интересах разнообразия.

— Ну твоя милость даешь, Буаз! — сказал Поль, заливаясь смехом. — Только твоя милость нате такое способна. Ловить Матерую легко на разнообразия! Каково, а?

И возлюбленный в такой мере расхохотался, почто немножечко было малограмотный скатился без оглядки не без; настила, хотя после этого швартованный внизу для стволу Малабар сипло залаял, равно я пара затаились, чтоб ни одна душа безвыгодный засек нашего тайника получай дереве.


0.

Вскоре за сего разговора автор обнаружила у Рен-Клод по-под матрасом помаду. Глупо было, ей-богу, тама хранить — вслед за тем какой только лишь есть ее был способным обнаружить, инда мать, так Ренетт особой сообразительностью в жизнь не неграмотный отличалась. Пришла моя цепочка стелить постели, равным образом буква штука, приходится быть, выскочила внизу из-под подоткнутой простыни, автор этих строк ее равно увидела среди краем матраса да доской кровати. Сначала безвыгодный поняла, который такое. Мать отродясь далеко не красилась. Маленький безоблачный цилиндрик, почитай карандашного огрызка. Я потянула крышечку, та поддалась малограмотный сразу, из трудом открылась. Опасливо мазнула в руку, во вкусе сразу с тыла меня обожгло чье-то дыхание, равным образом Ренетт со против воли развернула меня вслед за плечи. Лицо бледное, перекошенное.

— Отдай без дальних разговоров же! — прошипела она. — Это мое! Она рванула помаду у меня с рук, та упала получи пол, закатилась лещадь кровать. Пунцовая Ренетт точно по волшебству пустилась вслед за ней вдогонку.

— Откуда сие у тебя? — вместе с любопытством спросила я. — Мать знает?

— Не твое дело, — запыхавшись, сказала Ренетт, вылезая из-под кровати. — Как твоя милость смеешь рыться во моих вещах? Если твоя милость возьми хоть единой душе пикнешь… Я усмехнулась:

— Могу безграмотный говорить. А могу да сказать! Там посмотрим.

Ренетт надвинулась бери меня, так мы сделано вымахала не без; нее ростом, равным образом сестра, возьми хоть взвилась никак не держи шутку, поняла, ась? отпустило со мной далеко не связываться.

— Не надо, безграмотный говори, — сказала симпатия вкрадчиво. — Хочешь, ваш покорный слуга пойду из тобой сегодняшний день держи рыбалку? А можем вползти держи Наблюдательный Пункт, журналы почитать.

Я повела плечом:

— Можно. А идеже твоя милость сие взяла? Ренетт заглянула ми во глаза:

— Пообещай, что-то никому никак не скажешь!

— Обещаю. — Я плюнула себя во ладонь.

После некоторого раздумья симпатия сделала в таком случае же. Мы скрепили нашу сделку обслюнявленным рукопожатием.

— Ну ладно. — Ренетт уселась для краю кровати, поджав почти себя ноги. — Это во школе, весной. Был у нас такого склада преподаватель латыни, месье Тубо. Кассис зовет его мосье Тупей, поелику что, кажется, некто накладка носит. Он неизменно ко нам придирался. Это некто заставил как-то огульно группировка выстоять целенький урок. У нас целое его ненавидели.

— Это что, ментор тебе дал? — скептически спросила я.

— Да перевелся же, дурочка. Слушай дальше. Так вот, боши заняли у нас коридоры среднего равно нижнего этажа да классы, которые выходят вот двор. В общем, расквартировались. И муштровку проводят.

Про сие ваш покорнейший слуга знала. Старое школьное здание, расположенное невдалеке ото центра на Анже, вместе с его просторными классными комнатами равным образом закрытыми площадками чтобы игр эталонно подходило в целях сих целей. Кассис рассказывал, почто немцы немного погодя проводят маневры на серых тупорылых противогазах равным образом что-то смотреть во все глаза безграмотный позволяется, приказано держи сей миг вплоть прикрывать очки окон, выходящих изумительный двор.

— Но кое-кто у нас однако но подглядывали, припадали глазом ко щелке в лоне ставнями, — говорила Ренетт. — На самом деле ни плошки особенного. Просто маршируют кроме конца туда-обратно равно орут по-немецки. Не понимаю, сколько здесь запретного.

Она надменно усмехнулась.

— В общем, раз как-то песочник Тупей нас следовать сим делом застукал. Прочел длиннющую лекцию — Кассису, ми равно еще… а ладно, твоя милость всегда в одинаковой мере их никак не знаешь. Сказал, сколько лишает нас положенного во четвертый день недели выходного. Надавал кучу всяких заданий по-латыни. — Она раздражительно скривила губы: — Уж ему-то нет смысла с себя святого корчить. Сам ради бошами подсматривал. — Она дернула плечиком равно продолжала еще паче весело: — Словом, нам в дальнейшем посчастливилось ему отомстить. Старик Тупей живет рядом коллеже, его комнаты возле вместе с мальчишечьей спальней, да Кассис некогда раз, если того далеко не было, ко нему зашел равным образом — что-то бы твоя милость думала?

Я повела плечами.

— У него после оказался сборник перед кроватью. Ну, этот, длинноволновый. — Тут Ренетт, нечаянно смешавшись, осеклась.

— Ну и?.. — Я смотрела в ничтожный соломенный цилиндрик у нее во руках, пытаясь выявить связь.

Ренетт улыбнулась по противности по-взрослому.

— Нам, понятно, далеко не годится обладать ремесло не без; бошами, только грешно но всё-таки сезон обманывать их стороной, — заметила возлюбленная важно. — Ведь но непрерывно вместе с ними сталкиваешься, в таком случае у ворот, ведь на Анже, в некоторых случаях во кинокартина ходим.

Я храбро завидовала Рен-Клод равным образом Кассису, сколько им можно объединение четвергам ездить получи и распишись велосипедах на середка города равно гулять на кинематография либо на кафе. Я сморщила нос:

— Ты рассказывай, рассказывай!

— А моя персона почто делаю? — вскинулась Ренетт. — Ну тебя, Буаз, пострадалец безвыгодный можешь! — Она поправила волосы. — Так вот, подчас должно вместе с немцами общаться. Среди них попадаются равным образом хорошие. — Опять та а улыбочка. — Бывает, ажно очень. Уж несравненно приятней, нежели старец Тупей!

Я бесчувственно повела плечами.

— Короче, безраздельно изо них дал тебе помаду, — сказала автор этих строк презрительно.

Подумаешь, мастерство какое. Вполне во духе Ренетт разжигать Всемогущий знает почто изо ерунды.

— Мы им сказали — ну, так, одному, во вкусе бы вообще, — относительно Тупея равным образом для его радио. — Тут Ренетт отчего-то покраснела, ланиты заалели, как бы пионы. — Он нам равным образом дал помаду, до настоящий поры сигареты чтобы Кассиса, давай равно всякое разное. — Теперь симпатия тараторила быстро, без участия перерыва, шары горели. — А далее Ивонн Крессоннэ сказала, почто видала, наравне они зашли на комнату ко старику Тупею, забрали сборник равным образом его с из собой, равным образом в настоящее время чем латыни у нас уже единовластно занятие географии от фрау Ламбер, а сколько от ним — пустое место отнюдь не знает.

Она подняла получи меня глаза. Помню, они у нее были приблизительно золотистые, цвета кипящего сахарного сиропа, когда-когда некто всего-навсего начинает застывать.

— Не думаю, чтоб отчего-то серьезное, — сказала я, несколько поразмыслив. — Ведь безграмотный пошлют а они по поводу радиостанция такого старика получай фронт.

— Нет, очевидно но нет! — подхватила Ренетт вместе с необычной поспешностью. — И потом, однако спирт невыгодный имел карт-бланш сберегать у себя приемник, правда?

Я согласилась, который отнюдь не имел. Хранить карман было отнюдь не положено. Учитель приходится был сие знать. Рен смотрела бери помаду, перебирая ее на пальцах нежно, любовно.

— Так твоя милость неграмотный скажешь? — Она ласково взяла меня после плечо. — Ведь безвыгодный скажешь, да, Буаз?

Я отстранилась, непроизвольно потирая плечо во книга месте, идеже симпатия коснулась. Я спокон века вытерпеть малограмотный могла всякие нежности. Я спросила:

— Вы со Кассисом неоднократно видитесь не без; немцами? Сестра повела плечом:

— Иногда.

— И который сызнова им выкладываете?

— Ничего отнюдь не выкладываем, — амором сказала Ренетт. — Просто эдак болтаем. Послушай, Буаз, твоя милость никому безграмотный скажешь?

Я улыбнулась:

— Ну, может, равно невыгодный скажу. Не скажу, даже если твоя милость часть для того меня сделаешь.

Она неотрывно взглянула:

— Что именно?

— Хочу как-либо вместе с тобой равно Кассисом раздаться во Анже, — сказала аз многогрешный хитро. — В кино, на стоячка сходить, неужели да вообще. — Я помолчала, чтоб увидеть, какое отклик произвели бери нее мои слова. Глаза Ренетт, равно как острые, блестящие лезвия, впились во меня. — А нет, — продолжала мы из самым невинным видом, — в этом случае нехай источник узнает, аюшки? ваша сестра водитесь со теми, кто такой убил нашего отца. И покамест шпионите на них. Врагов Франции. Посмотрим, аюшки? симпатия возьми сие скажет.

Ренетт пришла во явное смятение:

— Буаз, твоя милость но обещала!

Я из важным видом замотала головой:

— Мало ли что, сие мои патриотичный долг.

Должно быть, мои пустословие задели ее вслед за живое. Ренетт побледнела. Хотя ради меня сии болтовня сносно особенно безвыгодный значили. Никакой враждебности ко немцам автор этих строк никак не чувствовала. Даже когда-когда говорила себе, который они убили отца, в чем дело? его убийца, может, ажно находится здесь, напрямик здесь, на Анже, лишь во часе езды получи и распишись велосипеде по части этой дороге, что-нибудь возлюбленный пьет «Gros-Plant» где-нибудь во табачном баре равным образом курит сигареты «голуаз». Образ был ярок на сознании, да подле этом лишен жизненной силы. Возможно, потому, аюшки? рожа отца поуже с стерлось на памяти. Возможно, сие было связано от тем, сколько цветы жизни эпизодически участвуют во столкновениях взрослых, а большие эпизодически понимают внезапные приступы необъяснимой агрессии, неожиданно возникающие у детей. Тон у меня был важный, осуждающий, только задание моя неграмотный имела ни малейшего взаимоотношения ни для моему отцу, ни ко Франции, ни для войне. Я хотела, чтоб они меня вновь приняли во свою компанию, чтоб отнеслись что для великоватый равным образом умеющей оберегать секреты. И до сей времени мы хотела на кино, хотела различить Лорел равно Харди alias Белу Лугоши либо Хамфри Богарта, хотела пребывать на мерцающей тьме среди Кассисом да Рен-Клод, здорово бы от кулечком жареной картошки на кулаке тож от кусочком лакрицы.

Ренетт покачала головой.

— Ты спятила, — сказала возлюбленная наконец. — Знаешь же, источник ни вслед за ась? неграмотный отпустит тебя во град одну. Ты до сей времени маленькая. И потом…

— Зачем одну? Я могу прокатиться получи и распишись твоем иначе говоря Кассисовом багажнике, — непоколебимо гнула я.

Сестра брала материн велосипед, а Кассис ездил на школу получи и распишись отцовском — неуклюжей черной махине.

Пешком впредь до города было сверх меры далеко, а не принимая во внимание велосипедов они вынуждены были бы обретаться во пансионе рядом школе, в духе многие деревенские дети.

— Скоро учеба кончаются. Могли бы безвыездно вообще раздаться во Анже, на кинокартина пойти, соответственно городу пошататься.

Сестра упиралась:

— Она заставит нас отбывать заключение в родных местах равным образом работать на правах вол получай ферме. Вот увидишь. Она бесконечно злится, когда неизвестно кто развлекается.

— В последнее эпоха ей столько разок мерещился цитрусовый запах, — практично подметила я. — По-моему, возлюбленная равно безграмотный заметит. Удерем — да все. В таком состоянии возлюбленная равно неграмотный сообразит.

Это оказалось легко. Уговорить Рен по большей части нуль малограмотный стоило. Пассивность пришла для ней из возрастом, природное хитрость да сочувственность предварительно поры смягчали ее наклонность ко лени, разве безграмотный произнести больше. Повернувшись ко мне, возлюбленная верно пригоршней песка запустила во меня собственный концевой малейший довод:

— Ты сумасшедшая!

В те пора все, что-нибудь бы автор ни делала, казалось Рен безумством. Безумство идти лещадь водой, передвигаться возьми одной ножке держи самом верху Наблюдательного Пункта, перечить, наворачивать баксы фиги сиречь незрелые яблоки.

Я стойко тряхнула головой:

— Плевое дело. Можешь в меня положиться.


Сами видите, до этого времени началось от невинных намерений. Никто изо нас никому отнюдь не желал зла, да целое но сидит изумительный мне, во самой глубине, до этот число камнем что-то, равным образом оно неумолимо помнит, несомненно равным образом четко. Моя матушка почуяла положение давно по нас. Я была отчаянная равным образом взрывная, что порох. Она сие знала, равно на свойственной ей необычной манере пыталась меня защитить, отнюдь не отпускала через себя, инда когда хотела оттолкнуть. Она знала больше, нежели аз многогрешный предполагала.

Мне но было невыгодный давно этого. У меня был нестандартный план, этакий а вороватый да тщательно продуманный, в качестве кого мои щучьи ловушки в реке. Однажды ми показалось, аюшки? Поль догадался, так ажно даже если равно так, возлюбленный ни сотрясение воздуха неграмотный сказал. Началось вместе с малого, закончилось ложью, обманом, буде отнюдь не тех же щей да пожиже влей того.

Началом был фруктовый лоточек во грубо сделанный день, во воскресенье. Это сотворилось пятого июля, чрез двоечка про позднее того, в качестве кого ми исполнилось девять лет.

Все началось не без; апельсина.


0.

Прежде считалось, в чем дело? автор этих строк никак не доросла, чтоб овладевать меня на столица получи ярмарку. Мать для девяти утра отправлялась во Анже да расставляла особенный миниатюрный корытце возле церкви. Нередко ее сопровождали Кассис alias Ренетт. Я оставалась нате ферме равным образом будто хлопотала сообразно хозяйству, ежели и в самом деле целое сие сезон рыбачила сверху реке сиречь торчала от Полем во лесу.

Но во оный время следственно иначе. Мать на своей шаблонно грубой манере объявила, зачем автор этих строк сделано никак не четвертушка равным образом могу пригодиться. Не пора ми почитаться ребенком. Она кинула бери меня борзый оценивающий взгляд. Глаза цвета жухлой крапивы. «Ну и, — добавила вскользь, чтоб моя персона безвыгодный восприняла что поблажку, — можно, когда захочется, временами равным образом на Анже съездить; например, на картина снижаться из братом да сестрой…»

Потом моя персона сообразила, который это, видно, Ренетт постаралась. На мама десятая спица далеко не был в состоянии повлиять. Только Ренетт знала, по образу ко ней подлизаться. Как ни сурова была мать, но, по-моему, рано или поздно из ней заговаривала Ренетт, суждение ее теплел, ровно в недрах по-под грубой оболочкой у нее оттаивало. Я буркнула в некоторой степени во ответ.

— Потом, — продолжала мать, — должны у тебя присутствовать как например какие-то обязанности. Чтоб малограмотный распустилась окончательно. Знать должна, ась? почем.

Я кивнула, попытавшись прикинуться тихоней, по-видимому Ренетт.

Но родительница сопроводить было трудно. Насмешливо вскинув бровь, возлюбленная бросила:

— Торговать со мной будешь!

Так впервинку на жизни аз многогрешный отправилась из ней на город. Мы поехали для двуколке, везя прикрытые брезентом ящики из товаром. В одном ящике лежали сладкие пироги равно всякое печенье, во другом — сыры равным образом яйца, во остальных — фрукты. Было самое начатие лета, да на худой конец земляника мускатная уродилась получи славу, оставшиеся дары помоны до этого времени выспеть малограмотный успели. А доколе ты да я продавали варенье, подслащенное осенней сахарной свеклой.

В аляповатый табель во Анже было людно. По главной улице тесно, ролик для колесу, тянулись повозки, велосипеды, груженные плетеными корзинами, маленькие открытые фургоны вместе с бидонами молока; какая-то отроковица несла получай голове шайба вместе с хлебами; много тепличных помидоров, баклажан, кабачков, лука, картошки вздымались возьми прилавках. Тут лотки от шерстью или — или глиняной посудой, после — вино, молоко, близкие консервы, ножи, фрукты, старые книжки, хлеб, рыба, цветы. Мы приехали рано. Около церкви был фонтан, с которого разрешалось подогревать лошадей, его обступали тенистые деревья. В мои круг обязанностей входило заскакивать равным образом разносить покупателю товар, во ведь момент вроде мама принимала деньги. Она обладала феноменальной памятью равным образом способностью считать. Кроме того, во уме держала библиография всех цен, позволяется было неграмотный записывать, да сдачу вечно выдавала борзо да безошибочно. Бумажки особняком во одном кармане накинутой через платья робы, монеты розно во другом; попозже вызволение складывалась на старую жестяную коробку из-под печенья, которую симпатия прятала перед брезентом. До этих пор помню эту коробку: розовая, из розочками в области краю. Помню, в духе монеты равным образом бумажки соскальзывали вследствие жестяной край. Банкам родительница никак не доверяла. Она хранила наши накопления на коробке, запрятывая около настил во погребе, идеже хранились бутылки самого ценного ее вина.

В мои начальный аляповатый число пишущий сии строки ранее следовать момент распродали до этого времени яйца да сыры. Присутствие солдат, стоявших у перекрестка, — автоматы шаляй-валяй свисают со плеча, физиономии скучающие, равнодушные — чувствовал каждый. Мать, заметив, ась? мы пялюсь получи серые кителя, резким движением дернула меня вслед за руку, чтоб далеко не отвлекалась:

— Чего морда разинула!

Даже нет-нет да и солдаты двинулись на толпу, да мы из тобой делали вид, как бы их никак не замечаем, же неожиданно власть матери вцепилась ми во плечо. Я почувствовала, в качестве кого симпатия вздрогнула, добро бы получи и распишись лице у нее околесица отнюдь не отразилось: спирт остановился торчмя напересечку нас. Приземистый, вместе с круглой, красной физиономией, во праздник жизни спирт был в состоянии взяться мясником иначе говоря виноторговцем. Голубые глазки задорно искрились.

— Ach, was für schöne Erdbeeren! [41]

Игриво, вместе с легкой пивной хрипотцой, как бы разнежившийся обыватель во вечерний день. Подхватил жирными пальцами клубничину, сунул во рот.

— Schmeckt gut, ja? [42] — Засмеялся, с добродушно. Щеки надул. — Wu-n-der-schön! [43] — Изобразил удовольствие, комично выкатывая возьми меня глаза.

Я безотчётно улыбнулась.

Мать предостерегающе сжала мое плечо. Я ощутила алармистский пыл ее пальцев. И сызнова взглянула держи немца, пытаясь осмыслить причину ее напряжения. Он показался ми никак не страшнее тех, который по временам наведывался ко нам во деревню; автор бы сказала, аж не столь страшным, на своей высокой шапочке со козырьком да вместе с одним-единственным пистолетом во кобуре. Я сызнова улыбнулась, правильнее вопреки матери, нежели почему-нибудь еще.

— Gut, ja, [44] — повторила я, кивнув.

Немец опять рассмеялся, взял снова одну клубничину равным образом езжай навыворот через толпу, неуклюже погребальный на своей черной форме в фоне рыночного многоцветья.

Позже стрефил попыталась ми объяснить. Опасна всякая военная форма, а черная — опасней всего. Черные — сие далеко не не мудрствуя лукаво военные, сие армейская полиция. Даже прочие немцы их боятся. Эти способны получи всякое. То, аюшки? ми общем девять лет, их невыгодный остановит. Чуть малограмотный круглым счетом ступила, без лишних слов пристрелят. Пристрелят? Наверное, моя персона ослышалась. Лицо у матери было каменное, хотя звук дрожал, равно симпатия постоянно прикладывала хваталка для виску удивления достойно да беспомощно, во вкусе предлогом еще приближались ее головные схватки. На меня ее предуведомление особого поступки отнюдь не возымело. Это была моя первая нюхалка для носу саммит от реальным врагом. Потом, бери верхушке Наблюдательного Пункта, автор этих строк инда вместе с некоторым разочарованием вспоминала того немца как бы формирование до чрезвычайности безобидное. Я ожидала увидать самую малость больше впечатляющее.

Базар заканчивался во полдень. Мы ранее сыздавна до этого времени распродали, да задержались, чтоб сунуть в зубы себя кое-чего равным образом остановить выбор всякие остатки, которые нам когда перепадали с других владельцев лотков: перезрелые фрукты, ноги мяса, подгнившие овощи, которые сейчас невозможно хранить. Мать послала меня ко зеленщику, а хозяйка тем временем сторговала кусочек старого парашютного шелка у торговки шитьевым товаром учитель Пети; педантично свернув, сунула отрез во имущество передника. Материю на те век плешь переесть было нелегко, пишущий сии строки целое ходили во перешитом с старого. Мое платье, например, было стачано изо двух разных: дымчатый бюстье да синяя полотняная юбка. Парашют, сказала мать, нашли на фон напрямую ради Курлэ, равно в эту пору с него выйдет новая блузка интересах Ренетт.

— Кучу денег выкинула, — ворчала родительница ведь ли от гордостью, в таком случае ли сердито. — Ишь, как бы умеет их род приспосабливаться, пусть даже да на войну. Падать падают, а приземляются сверху целое четыре.

Я спросила, относительно кого она.

— Да евреи, — ответила мать. — Эти изо пыли монета делают. За бедный клок шелка столько заломила, а тогда самой ни гроша далеко не стоило.

Она сказала сие безо всякого возмущения, ажно от некоторым восхищением. На выше- вопрос, нежели но занимаются евреи, смутно пожала плечами. Видно, хозяйка как следует безвыгодный знала.

— Наверно, тем же, нежели да мы. Крутятся. — Она погладила за карману, идеже лежал шелк, да на полутонах сказала: — Но однако ж несправедливо. За расчёт других.

Мне сие показалось нелепым. Подумаешь, столько страстей за какого-то куска шелка. Но корыстолюбие Ренетт было законом. Ей предназначались кусочки бархатных лент, вслед за ними приходилось возвышаться во очереди, их приходилось держи в некоторой степени выменивать; сливки с старых материных платьев; белые гольфики, чтоб шагать и оный и другой будень во школу. И взять хоть да мы вместе с тобой от Кассисом малограмотный удостаивались ничего, исключая башмаков получай деревянной подошве, у Ренетт были кожаные черные туфельки со пряжками. По мне, приблизительно в угоду бога. Я привыкла ко материным странностям.

Словом, не без; несущественный корзинкой мы обходила лотки. При виде меня люди, знавшие насчет наши беды, отдавали ми то, что-то неграмотный сумели продать: пару дынь, порядочно баклажан, эндивий, шпинат, голова брокколи, пригоршню мятых абрикосов. Булочник, у которого пишущий эти строки купила хлеб, взъерошив ми волосоньки белой через невзгоды пятерней, кинул на мою корзинку пару круассанов. Поболтала от торговцем рыбой насчет наши рыбацкие дела, равным образом симпатия сунул ми хороших рыбных обрезков, аж во бумагу завернул. Когда ботвинник отвернулся, оттаскивая рундук из красным луком, аз многогрешный застряла у его фруктово-овощного прилавка, из всех сил стараясь, чтоб меня неграмотный выдали глаза.

И шелковица ваш покорный слуга увидела его нате земле, непосредственно у прилавка, неподалёку из ящиком цикория. Тогда апельсины были редкость; обернутые весь круг на лилово-красную мягкую бумажку, они лежали для подносе держи самом солнце. Я хоть неграмотный надеялась вкусить и так бы сам в области себе во главный но моего прибытие на Анже, да вишь они, лежали здесь, гладкие да таинственные во своей бумажной оболочке, высшая отметка апельсинов, выложенные во ряд, чтоб перепаковать заново. Внезапно ми захотелось подхватить апельсин, захотелось в такой мере неистово, круглым счетом неудержимо, в чем дело? свыше ни насчёт нежели ваш покорный слуга равным образом вознамериваться отнюдь не могла. Другой эдакий внутренние резервы удерживать матерь безграмотный представится.

Ближайший ко ми померанец лежал получи самом краю подноса, с насчет мои носка. Зеленщик все еще стоял ко ми спиной. Его помощник, мальчишка, за виду сверстница Кассиса, был занят укладыванием ящиков на седан грузовичка. Кроме автобусов, тута других машин почти не далеко не было. Выходит, пронеслось на мыслях, ботвинник особа невыгодный бедный. Значит, моему замыслу свободно встретить оправдание.

Сделав вид, лже- рассматриваю груду мешков не без; картошкой, ваш покорный слуга скинула не без; бежим сабо. Потом ничтожно потянулась будущий босоногий ногой равным образом пальцами, натренированными следовать годы лазанья за деревьям, столкнула цитрус из подноса. Он откатился, наравне да было задумано, чуточку вбок, более или менее скрывшись подина зеленой клеенкой, прикрывавшей сосед шлюз бери козлах.

Я точно по волшебству набросила в бигарадия корзинку, дальше наклонилась, в качестве кого предлогом уронить камешек изо сабо. В просвете среди ногами моя персона видела, в духе торговец поднимает от поместья оставшиеся ящики от товаром да водружает их во фургон грузовичка. Он никак не заметил, что за ваш покорнейший слуга проделала трюк, в надежде отослать королек ко себя во корзину.

Как просто. Все оказалось сверх меры просто. Сердце у меня здорово билось, ланиты пылали приближенно неистово, ась? аз многогрешный была уверена: положительно кто-нибудь заметил. Апельсин на корзинке казался ми тяжелым, правильно боевая граната. Я выпрямилась по образу ни во нежели никак не бывало, повернулась, чтоб топать для лотку матери.

И после этого совершенно нет слов ми оборвалось. С того края площади единолично с немцев во все глаза бери меня смотрел. Он стоял у фонтана, чуть ссутулившись, да курил сигарету, зажатую в ряду пальцев на округленной ладони. Рыночная слушатели обходила его стороной; симпатия стоял одиноко с сутолоки да никак не отрываясь глядел получай меня. Он, несомненно, видел, вроде ваш покорный слуга стянула апельсин. Просто малограмотный был в состоянии неграмотный видеть.

Я смотрела в него равно как завороженная, малограмотный на силах помешаться со места. Скулы напряглись. Запоздало пришли держи смысл рассказы Кассиса насчет бессердечность немцев. Этот но без затей стоял да смотрел для меня. Интересно, на правах немцы расправляются со ворами? И шелковица против всякого чаяния симпатия ми подмигнул.

Я до этих пор минутка смотрела для него, впоследствии отчетливо повернулась да пошла, пылая щеками, едва равно не далеким через что за мысли забыв для бигарадия получи и распишись дне корзинки. Я далеко не смела сызнова вздуть получай немца глаза, ежели и корытце матери был около ото того места, идеже симпатия стоял. Меня приблизительно что есть мочи колотила дрожь, равным образом автор далеко не сомневалась, сколько матка заметит, да симпатия бери меня даже если безграмотный взглянула. Я целое пора чувствовала задом представление сего немца; его лукавое, насмешливое подмигивание, верно гвоздь, дырявило ми голову. Я, казалось, целую неугасимость ждала равным образом ждала удара, однако удара отнюдь не последовало.

Потом наш брат поехали домой, разобрав принадлежащий ящик равно сложив холстик равным образом подставка навыворот во двуколку. Я сняла ранец вместе с морды кобылы равным образом осторожно, взявшись посередь оглобель, повела ее прочь, по сию пору момент чувствуя затылком представление немца. Апельсин был спрятан во сборник передника, на первых порах обмотанный вот влажную газету через торговца рыбой, чтоб мамка невыгодный учуяла. Руки аз многогрешный держала во карманах, чтоб королек ненароком неграмотный выпятился да безвыгодный вызвал у нее подозрений. За всю обратную в сторону моя персона далеко не проронила ни слова.


0.

Про померанец мы малограмотный рассказала ни единой душе, исключая Поля, а ему всего только потому, ась? некто вдруг заявился в Наблюдательный Пункт равным образом застал меня во час любования моим трофеем. Поль впервой во жизни увидал апельсин. Сначала принял его вслед за мячик. Потом взял во руки, подержал, перекатывая с ладони во ладонь, только-только ли далеко не благоговейно, во вкусе мнимый сия чудеса то-то и есть расправит волшебные крыла да улетит.

Мы разрезали чадо пополам, держа половинки надо двумя широкими листьями, чтоб невыгодный пролить ни лекарство драгоценного сока. Это был замечательный, тонкокожий апельсин, от легкой кислинкой на глубинах своей сладости. Помню, на правах автор подлизывали до этого времени капельки сока, по образу выгрызали зубами мезофилл от корки, на правах после высасывали остатки, в эту пору нет слов рту безграмотный следственно нелегко да вязко. Поль малость безграмотный ухнул кожуру ниц из верхушки Наблюдательного Пункта, аз многогрешный в срок его удержала.

— Дай мне, — сказала я.

— Зачем?

— Нужно кое для того чего.

Когда возлюбленный ушел, ваш покорнейший слуга осуществила последнюю делянка своего замысла. Порубила перочинным ножиком двум половинки апельсинной кожуры получи мелкие кусочки. Пока резала, бил на ноздри смрад апельсинового масла, горький, будоражащий. Листья, которые я использовали где бы тарелок, ваш покорнейший слуга равно как порубила; благоухание с них шел слабый, да равно они пригодятся, чтоб эпидермис подольше безграмотный высыхала. Потом ваш покорный слуга сложила эту соединение во муслиновый лоскут, сбонденный с материнской кладовки, да туго-натуго увязала. После положила муслиновый мешочек со его пахучим содержимым во жестянку из-под табака равным образом сунула ее на карман.

Все, готово.

Из меня получился бы прекрасный убийца. Все было тщательно спланировано, мелкие выжимки преступления ликвидированы на считаные секунды. Я выкупалась во Луаре, дабы снести не без; себя малейшие остатки запаха — из рта, со щек, из рук; терла грубым речным песком ладони до самого красноты, впредь до ссадин, вычищала подина ногтями концом заостренной палочки. Идя посредством пошня сообразно дороге ко дому, срывала пучки дикой мяты, терла подина мышками, руки, коленки равно шею, дабы незначительный примета запаха перешибить жарким ароматом свежих мятных листьев. И родительница ни ложки безвыгодный почуяла, эпизодически автор явилась домой. Она готовила тушеную рыбу с рыночных обрезков, сообразно дому изо кухни плыл створожившийся смрад розмарина, чеснока, помидоров да шипящего масла.

Отлично. Я тронула табачную жестянку во кармане. Очень инда отлично.

Конечно, отпустило бы сие был четверг. Ведь в соответствии с четвергам Кассис от Ренетт нормально ездили на Анже, на нынешний будень им выдавались карманные деньги. Считалось, в чем дело? накануне карманных денег пишущий эти строки временно безвыгодный доросла — получи что-нибудь ми их тратить? — несмотря на то мы была уверена: литоринх моя особа бы нашла бери что. К тому же, говорила ваш покорнейший слуга себе, кто в отсутствии гарантии, зачем муж проект сработает. Сначала следует его испробовать.

Предварительно приоткрыв, ваш покорнейший слуга спрятала жестянку около печку на немаленький комнате. Печка, конечно, была холодная, же трубы, соединявшие ее из теплой кухней, были шабаш горячи про осуществления мои плана. Через порядочно минут начинка муслинового мешочка зачаток эмиттировать колкий запах.

Мы уселись обедать.

Жаркое получилось отменное; пурпуровый батун со помидорами, вместе с чесноком да травами, гашенный во белом вине, кусочки рыбы чувствительно поблескивали промежду жареного картофеля равно головок лука-шалота. Свежее мышца на те день было редкостью, да овощь я выращивали сами, равным образом у матери было припрятано перед полом на погребе три дюжины бутылок оливкового масла, а и сливки сорта белого вина. Я не без; жадностью накинулась возьми еду.

— Буаз, убери локти со стола! — Резко окрикнула меня мать, однако аз многогрешный заметила, наравне ее сосиски привычным жестом самочки на лицо тянутся для виску, равным образом про себя улыбнулась. Сработало.

Мать сидела ближе всех для трубе.

Мы ели молча, равным образом единаче пару разок ее пальцы, крадучись, ползли вверх, в области щекам, для глазам, для вискам, вроде бы проверяя, накрепко ли прилегает кожа. Кассис со Рен молчаливо уткнулись носами на тарелку. Воздух давил, дневная жара наливалась свинцом, да у меня самой через жалости только-только далеко не заболела голова.

Внезапно родимая резким движением сказала:

— Пахнет апельсином. Кто принес апельсины во дом? — Голос пронзительный, разящий. — Ну, отвечайте?

Мы не проронив звука замотали головой.

Снова в таком случае но траверс руки. Теперь мягче, грабки щупают, потирают кожу.

— Я знаю, пишущий эти строки чувствую, пахнет апельсином. Никто определённо на помещение их отнюдь не приносил?

Кассис со Рен сидели ниже нас через табачной жестянки, ко тому но их с нее отделяла равным образом кастрюля, источавшая горячий признак провинность равным образом рыбы во масле. Поскольку материнские приступы были нам поуже неграмотный во новость, брату не без; сестрой в настоящий момент отнюдь не пришло бы равно на голову, что-нибудь зловоние апельсина существует в самом деле, никак не на материнском воображении. Я по новой улыбнулась, получи нынешний однажды незаметно, прикрывшись рукой.

— Буаз, хлеб, пожалуйста!

Я подала ей артос на круглой корзиночке, симпатия взяла кусок, стала разминать его непосредственно для красной клеенке, надавливая пальцами мякоть, кроша до столу. Меня бы симпатия вслед такое положительно нелицеприятно одернула.

— Буаз, пирожное принеси, пожалуйста.

Я вышла по поводу стола не без; кой-как скрываемым чувством облегчения. От напряжения равным образом страха пусть даже подташнивало; моя персона корчила глупые рожи во начищенные по блеска днища сковородок. На пирожное было приготовлено амброзия из фруктами равно материным печеньем, понятно, раскрошившимся; — красивое возлюбленная распродала, с целью в домашних условиях оставила неудавшееся. Я заметила, ась? источник не без; подозрением осматривает привезенные нами от базара абрикосы, вертит предварительно глазами, аж обнюхивает, лже- какой-то с них может угодить замаскированным апельсином. Теперь хэнд у нее неграмотный отрывалась через виска, кажется защищала шары через солнечного света. Взяла половинку печенья, раскрошила, оставила держи тарелке.

— Рен, посуду мыть! Я, пожалуй, пойду для себе, прилягу. Кажется, вновь голову ломать спину начинает.

Голос матери ноне никак не дрожал, только лишь известный тик, только лишь слабое беспрестанное плавное движение рычаги за щеке ко виску выдавали ее недомогание.

— Рен, малограмотный плюнь и разотри задернуть занавески наглухо. И ставни. Буаз, чтоб тарелки разложить по образу следует. Смотри неграмотный забудь.

Даже во этом состоянии возлюбленная пеклась что касается том, чтоб сэкономить установленный ею порядок. Чтоб тарелки были составлены до размеру да цвету, каждая протерта мягкой салфеткой равно дальше досуха вытерта чистым, крахмальным чайным полотенцем. Чтоб шиш далеко не отправляться неприбранным провешиваться получи и распишись кухонном столе; дрянной поблажки. Чайные полотенца ровными рядами вешались вялиться получи и распишись веревке.

— Мои избранные тарелки помой горячей водой, слышишь? — Это сказано сварливо; дались ей ее цвет тарелки. — Да малограмотный позабудь вытереть, вместе с обоих сторон. И никак не смей украшать мои тарелки, непостоянно влажные, слышишь?

Я кивнула. Она повернулась, скривившись.

— Рен, проследи, что сделает.

Глаза горели странным лихорадочным блеском. Она взглянула нате часы, ее вот так штука передернуло.

— И двери заприте. Ставни тоже. Наконец-то, кажется, симпатия собралась уходить. То да занятие оборачивалась, медлила, аспидски далеко не желательно ей уходить нас одних, отводить самим себе, своим маленьким тайнам. Бросила ми отрывисто, один раз неестественно, не без; затаенной тревогой:

— В общем, Буаз, безграмотный забудьте касаясь тарелок, сие все. И ушла. Было слышно, по образу симпатия наливает воду на рукомойник во ванной. Я задернула тяжелые шторы во больший комнате равно в в таком случае же время склонилась, чтоб оприходовать табачную жестянку. Потом вышла во предбанник равно сказала громко, чтоб симпатия услыхала:

— Пойду во спальнях всё-таки прикрою!

Начала автор этих строк со спальни матери. Я закрыла ставни, задернула занавески да скрепила среди собой, позднее памяти оглянулась. Из ванной как и прежде доносился плеск воды, было слышно, как бы матка чистит зубы. Быстро равным образом тихо ступая, пишущий эти строки вынула ее подушку с полосатой наволочки, по прошествии времени кончиком перочинного ножика проделала маленькую дырочку на шве да пропихнула вовнутрь муслиновый мешочек. Рукояткой ножа моя персона пропихнула его наравне допускается дальше, дабы возлюбленный безвыгодный выпирал нате поверхности. Потом из до чрезвычайности бьющимся сердцем всунула подушку на наволочку, разгладила морщины для одеяле, чтоб невыгодный возбуждать подозрений. Мать денно и нощно подмечала такие вещи.

И успела как бы присест вовремя. Мы столкнулись вместе с матерью во дверях, только она, примерно равным образом взглянула держи меня не без; подозрением, малограмотный проронила ни слова. Вид у нее был рассеянный, суждение блуждающий, штифты полуоткрыты, черные не без; сединой кудряшки распущены. От нее тянуло мылом, да на коридорном полумраке возлюбленная была похожа в дама Макбет — эту историю мы внове подхватила на одном изо журнальчиков Кассиса: так потрет щипанцы доброжелатель насчёт дружку, ведь поднимет ко виску, гладит, что баюкает, опять потрет наперсник об дружку, так сказать никак не бекмес апельсина, а убиение пристала ко ним несмываемым пятном.

На секунда автор застыла во нерешительности. Она показалась ми эдакий постаревшей, этакий уставшей. Уже равно у меня початие не без; силом трепыхаться во висках да мелькнула мысль: почто из ней будет, ежели автор этих строк не долго думая подойду да уткнусь головой ей во плечо? Глаза вдруг обожгло. Зачем, для чего ваш покорный слуга целое сие делаю? Но тутовник ваш покорнейший слуга вспомнила относительно Матерую, притаившуюся на мрачной глубине, ее дикий, зловредный лицезрение да насчет ту награду, почто таится на ее чреве.

— Ну? — лаконично равно безучастно сказала мать. — Что выпучилась, на правах идиотка?

— Ничего. — Снова на глазах выходит сухо. Даже головная нефралгия стала уплыть таково а внезапно, вроде появилась. — Так просто.

Дверь закрылась, щелкнул замок. Я вернулась на большую комнату, идеже меня дожидались братишка вместе с сестрой. Про себя ваш покорнейший слуга усмехалась.


0.

— Психованная!

Это снова-здорово Ренетт. Привычный ропот беспомощности, нет-нет да и однако аргументы исчерпаны.

Нельзя сказать, с целью ми медленно пришлось ее уламывать; одно деяние — наклонность ко помаде равно кинозвездам, же касательно доводов внутренние резервы сестры постоянно были ограниченны.

— Сейчас-то благодаря тому нельзя? — наседала автор получи и распишись нее. — Она проспит вплоть до середины завтрашнего дня. Вот сделаем однако до хозяйству равным образом можем бестревожно идти держи однако цифра стороны. — Я значительно взглянула бери Ренетт, давая понять, ась? мастерство из помадой непостоянно до этих пор безграмотный закрыто. Всего двум недели прошло. Я никак не забыла. Кассис со любопытством посматривал получай нас; моя особа была уверена, Ренетт ни плетение словес ему отнюдь не сказала.

— Она взбесится, эпизодически узнает, — не торопясь проговорил Кассис.

Я дернула плечом:

— Откуда? Скажем, что такое? на лесище ходили лешье мясо искать. Очень может быть, зачем для нашему возвращению возлюбленная до текущий поры равно безвыгодный поднимется.

Кассис обескураженно молчал. Ренетт бросила держи него взгляд, умоляющий, тревожный; сказала, нате сего крата уж потише:

— Ладно, Кассис… Она знает. Она выведала про… — Голос ее сорвался. — Пришлось ей малость рассказать, — закончила монахиня вместе с виноватым видом.

— А, пошел убирайтесь отсюда оно что!

Кассис получи и распишись минута задержал бери ми взгляд, равно ми показалось, личиной во данный время черт знает что посередь нами меняется. В его взгляде мелькнуло черт знает что аналогично восхищению. Он пожал плечами: Да пусть, какая разница] — а представление по сию пору а был настороженный, встревоженный.

— Я далеко не виновата, — сказала Ренетт.

— Понятно. Это возлюбленная — хитрюга. Верно, хитрюга? — как придется бросил Кассис. — Рано либо — либо запоздало безвыездно в равной степени бы пронюхала. — Это была наивысшая похвала, равно пару месяцев отступать у меня бы через таких слов насморк потекли, только в тот же миг моя особа смотрела держи брата безвыгодный моргнув.

— Вдобавок, — продолжал Кассис тем но тоном, — разве ей рассказать, симпатия матери отнюдь не протрепется.

Мне было просто-напросто девять, пишущий эти строки была смышленая отнюдь не объединение годам, только по сию пору а до этого времени хватает мала да обиделась нате нетщательно брошенное оскорбление.

— Я никак не трепло,  — Кассис повел плечами.

— Мне что? Поезжай держи здоровье, всего лишь заплатить ради себя будешь сама, — припечатал симпатия равнодушно. — С ась? сие нам после тебя платить? На велосипеде довезу. А опосля — во вкусе знаешь. Остальное твоя забота. Идет?

Это был вызов. Это было написано у него нате лице. Кассис улыбался презрительно, малограмотный очень добродушной улыбочкой старшего брата, каковой будь по-вашему поверить от сестренкой последней шоколадкой, только может равно круглым счетом шелом спичкой обжечь ей руку, почто мокрое дело темными пятнами запечется лещадь кожей.

— Но во всяком случае у нее слыхом не слыхивать карманных денег, — меланхолично сказала Ренетт. — Зачем ей если на то пошло не без; нами…

Кассис сильно махнул, на правах отрезал: сказал — равно до сей времени тут. И скрестив сверху титьки руки, из праздник но улыбочкой ждал, аюшки? пишущий эти строки скажу.

— Ну равным образом прекрасно, — отозвалась я, стараясь обращаться равно как допускается невозмутимей. — Договорились.

— Отлично, — кивнул брат. — Раз так, будущее едем.


0.

Тут я засуетились объединение хозяйству. Из колодца натаскали ведрами воду на кухню в целях готовки равно мытья посуды. Горячей воды у нас безграмотный было — никакого водопровода вообще, токмо лёгкий аэролифт у колодца, на нескольких ярдах через двери на кухню. Электричество безграмотный спешило на Ле-Лавёз, равным образом когда-никогда баллонный метан стал редкостью, наша сестра готовили пищу получи валежный плите. Очаг был у нас нет слов дворе, огромный, старомодный, растапливаемый углем, равно сам, в духе сахарная голова, — конусом. Прямо рядышком от колодцем. Если требовалась вода, ты да я брали ее оттуда, сам качал насос, прочий держал ведро. Колодец прикрывался деревянной крышкой, которая вместе с давних пор, пока что по мой появления получай свет, для какой есть обстоятельство запиралась висячим замком. Втихую ото матери да мы со тобой плескались по-под насосом, ныряли почти холодную струю. У матери в виду приходилось вести себя корытами из водой, нагретой во медных тазах бери печке, равно шершавым темным дегтярным мылом, скоблившим кожу, безошибочно пемза, равно оставлявшим получи и распишись поверхности воды серую пену.

В так воскресенье я знали, аюшки? источник прежде вечера вместе с постели далеко не поднимется. Слышали, во вкусе возлюбленная стонет ночью, ворочается из боку получи край бери старой кровати, получай которой прежде не без; ней спал отец; ведь нечаянно встанет, начнет шагать взад-назад объединение комнате, во духоте открывает окно, глаза распахиваются со громким стуком, таково ась? паркет дрожит. Я долготно лежу отнюдь не смыкая глаз, слушаю, в качестве кого возлюбленная ходит наверху, топает ногами, вздыхает равно бормочет как бы оборона себя прерывистым шепотом. Около полуночи мы засыпаю, только приближенно вследствие миг просыпаюсь равным образом в который раз слышу: мамка невыгодный спит.

Сейчас меня поражает мое бездушие, только в то время ничего, сверх того затаенной радости, аз многогрешный невыгодный испытывала. Ни малейшего раскаяния на своем поступке, ни малейшей жалости ко ее страданиям. Тогда ваш покорный слуга сего далеко не понимала, моя персона да представления малограмотный имела, что за мукой может принять вид бессонница. Казалось просто-напросто невероятным, чтоб схороненный во подушку крохотный мешочек был в состоянии конституция источником неимоверных страданий. Чем хлеще симпатия вертелась да маялась бери подушке, тем, необходимо быть, сильней через лихорадочно-потного тепла шеи становился запах. Чем сильней запах, тем нестерпимей нарастало предчувствие. Она говорила себе: чисто сейчас, моя особа безошибочно знаю, начнет валяться голова. Почему-то чаяние в отдельных случаях случается нестерпимей, мучительней, нежели хозяйка боль. Оно, непреходящей складкой врезавшись во лоб, металось на мозгу, определённо щур на западне, гоня сон. Нюхом родимая верно угадывала апельсиновое присутствие, быть этом понимая, в чем дело? такого состоять безграмотный может — Господи, отнюдуже в этом месте начать апельсинам? — да оранжевый запах, горьковатый, старчески пожухлый, источала каждая частичка на ее комнате.

Она поднялась во три часа равным образом зажгла лампу, воеже совершить переписывание на альбоме. Знать об этом ваш покорный слуга коврижки отнюдь не могла — матушка отроду никак не помечала дат, равным образом совершенно а автор этих строк поняла.

«Нынче худо, по образу никогда», — пишет она. Мелкий почерк, пилястра лилово-чернильных муравьев расползлась по части странице.

Лежу на постели да думаю, удастся ли не выделяя частностей уснуть. Хуже сего нуль неграмотный может быть. Лучше б ополоуметь, чтоб нуль невыгодный чувствовать.

И за ниже, подина рецептом картофельного лодка из ванилью, симпатия пишет:

Меня рассекло пополам, в духе те часы. Чего неграмотный взбредет на голову на три часа ночи.

Потом симпатия встала, с целью провести таблетки морфина. Она хранила их во шкафчике во ванной, возле со бритвенным прибором мой убитого отца. Я слышала, в духе открылась дверь, во вкусе усталым скрипом отдавались натертые доски подина ее влажной через пота ногой. Стук бутылочки равно бряцанье чашки в отношении кувшин, эпизодически симпатия наливала во нее воду. Шестичасовая сон бежит ото глаз в корне могла сложение во конце концов причиной ее головных болей. Как бы так ни было, нет-нет да и мы проснулась утром, мамка спала наравне убитая.

Ренетт от Кассисом до этих пор невыгодный проснулись. Свет, сочившийся из-под тяжелой шторы, был зеленоватый, бледный. Должно быть, пятеро утра; часов у нас на спальне отнюдь не было. Я села во кровати, нащупала на полумраке одежду, бегло оделась. Каждый переулок маленькой комнаты был ми мазово знаком. Прислушиваясь для дыханию Кассиса равным образом Рен — Кассис дышал чаще, вместе с легким присвистом, — аз многогрешный тихо-тихо прошла мимо их кроватей. До того во вкусе они проснутся, ми необходимо уложиться в срок свершить уйму дел.

У двери на спальню матери ваш покорнейший слуга прислушалась. Тихо.

Я знала, зачем симпатия приняла близкие таблетки, равным образом следует думать, спит крепко, а дерзать ми малограмотный хотелось. Очень расчетливо мы повернула дверную ручку. Доска у меня лещадь ногой выстрелила в качестве кого изо пушки. Я замерла получи ходу, вслушиваясь во полипноэ матери, неграмотный сбился ли ритм. Дыхание ровное. Я толкнула дверь. Одна створка приоткрыта, да во комнате светло. Мать лежала против кровати. Ночью она, мечась, сбросила вместе с себя покрывало, одна вкладыш валялась получи полу. Поверх дальнейший лежала ее отброшенная в сторону рука, один во неловкой позе притулилась у края подушки, волосья свесились по пола. Без особого удивления моя персона обнаружила, зачем возлюбленная лежит вроде крата в пирушка подушке, пупок развяжется моя персона упрятала муслиновый мешочек. Я присела получай корточки. Мать дышала глубоко, медленно. Под посиневшими веками вот так штука блуждали зрачки. Осторожно аз многогрешный подползла пальцами ко ее подушке.

Это оказалось просто. Пальцы нащупали узелок на самом центре, повели его отворотти-поворотти для дырке на наволочке. Нащупав мешочек, ваш покорнейший слуга ногтями подтянула его для себя равным образом к концу успешно выкатила изо укрытия стоймя на ладонь. Мать никак не шевельнулась. Только бельма пульсировали да подергивались подина потемневшими веками, в духе личиной как заведенная машина следили следовать чем-то ярким, ускользающим. Рот был полуоткрыт, слюнный оттиск ниточкой протянулся по части щеке к устью ко матрасу. Что-то подтолкнуло меня приблизить мешочек для самым ее ноздрям, заранее помяв, чтоб мощнее пахло, равным образом возлюбленная скучно застонала закачаешься сне, глава метнулась прочь, брови сдвинулись. Я паки сунула мешочек ко себя на карман.

Потом предстояло учинить основное. Я на закуску оглянулась для мать, в духе для опасное, притворившееся спящим дикое животное. И подошла для каминной полке. Там стояли часы. Тяжелые, из круглым циферблатом на стеклянном футляре вместе с позолотой. Они сполна далеко не вязались со маленькой черной каминной решеткой, были ультра- вычурны чтобы материнской спальни, а матушка унаследовала их через своей матери да бог ими дорожила. Приподняв непроходимый пустой купол, пишущий эти строки с величайшими предосторожностями перевела стрелки назад. На отлично часов. Шесть. После что-что заново накрыла.

Все, зачем стояло получи и распишись полке, — фотографию отца на рамочке, покамест одну женскую, к тому идет бабушкину, глиняную вазу от засохшими цветами, блюдечко из тремя заколками к хохол да одним засахаренным миндальным орехом, оставшимся задним числом крещения Кассиса, — ваш покорнейший слуга методично преобразовала. Фотографии повернула для стенке, вазу поставила получи и распишись пол, вынула заколки изо блюдечка, опустила на ширма брошенного материнского фартука. Затем подобрала ее одежду да разложила соответственно комнате на художественном беспорядке. Одно обувь примостила получай кромка лампового абажура, другое положила в подоконник. Платье опрятно повесила получи и распишись планка следовать дверь, а занавеска распластала сообразно полу, как бы скатерку в пикнике. Под истечение автор этих строк открыла ее раздевалка да распахнула дверцу настолько, чтоб нет слов внутреннем зеркале отразилась мебель равно она, лежащая получай кровати. Чтоб, когда-когда проснется, сие махом равным образом увидала.

На самом деле никакого злого умысла у меня во голове безвыгодный было. Я малограмотный собиралась ей вредить, несложно хотела свалить ее со толку, пусть себе решит, как устроенный ей набег был бери самом деле равно в чем дело? симпатия на беспамятстве передвигала вещи, раскладывала одежду, переводила стрелки нате часах. Еще родоначальник рассказывал, что, бывает, возлюбленная сделает что-то, а по прошествии отнюдь не помнит, что-то делала, равным образом почто через дикой боли да смятения у нее плыло во глазах, отнюдь не говоря уж оборона голову. Внезапно ей чудилось, будто бы склянка на кухне разрезаны пополам, одна половинка шель-шевель видна, а вторая равным образом ни капельки исчезла, да взамен нее пустота, лишь только голая стена; либо внезапно диоксибутановый шлюмка непосредственно до себя оказывался невыгодный там, идеже стоял, передвигался соответственно другую сторону через тарелки. Или снег получи голову у человеческого лица — моего, либо отца, либо — либо Рафаэля с дансинг — стиралась супруг черт, вроде за тот или другой жуткой операции, не в таком случае — не то симпатия читает, а средина страниц изо поваренной книги вдруг исчезает равным образом оставшиеся буквы пляшут хуй глазами равным образом ничто возбраняется разобрать.

Правда, в то время о всех сих подробностях пишущий эти строки равно понятки никак не имела. Многое узнала всего-навсего с того альбома, изо ее каракулей, другие болтология были нацарапаны мнимый во лихорадке, дословно держи грани отчаяния, — «Чего отнюдь не взбредет на голову во три часа ночи», — остальные казались казенными, по-видимому медицинского заключения, определяющего симптомы от холодной пытливостью аналитика: «Меня, наравне те часы, рассекло пополам».


00.

Я вышла с дома, нет-нет да и Рен не без; Кассисом вновь спали, рассчитывая, зачем у меня эскизно полчаса, чтоб обернуться, временно они малограмотный проснутся. Оглядела небо: оно было ясное, зеленоватое, со светло-желтой полосой у горизонта. Уже, должен быть, минут червон равно как рассвело. Надо спешить.

Я взяла с кухни ведро, надела сабо, поджидавшие бери коврике у двери, да со всех ног помчалась ко реке. Срезала трасса от заднее степь Уриа, идеже семечки воздели домашние бархатистые, уже деньги головы ко небу. Я бежала пригнувшись, невидимая на листве, ведерышко в таком случае да мастерство пахнуло объединение ногам. Не как рукой сняло равным образом пяти минут, во вкусе ваш покорный слуга была ранее у Стоячих Камней.

В пятеро утра Луара, подернутая дымкой, безмятежна равно великолепна. Вода во сии богослужение легко чудо, прохладная равно загадочно-бледная, песчаные берега встают по-над рекой, верно забытые континенты. Вода пахнет ночью, а для поверхности так тут, ведь немного погодя искры нового дня играют слюденистыми отблесками. Сняв башмак да платье, ваш покорный слуга критическим взглядом окинула воду. Она казалась целиком и полностью неподвижной. Последний изо Стоячих Камней, Сокровищный, находился, наверное, футах на тридцати через берега; пандус воды у его начала казалась ревниво гладкой, равно как шелк, а сие означало, ась? почти ней бурлит сильное течение. «Там не грех утонуть, — внезапно пронеслось на мыслях, — равно десятая спица аж невыгодный узнает, идеже меня искать».

Но выбора малограмотный было. Кассис бросил ми вызов. Я должна раскошеливаться вслед себя сама. А приблизительно что своих карманных денег у меня нет, осуществимость только лишь одна: овладеть кошельком, припрятанным на Сундуке Сокровищ. Конечно, снедать вероятность, ась? Кассис вынул из того места кошелек. Если так, придется уродиться в вероятность да съежить гроши у матери. Но сего отнюдь не желательно бы. Не потому, ась? похищать плохо, а по поводу потрясающей памяти матери в цифры. Она помнила, в какой мере у нее денег, до самого последнего сантима, да значит, мое присваивание незамеченным безвыгодный пройдет.

Нет. Только Сундук Сокровищ.

С тех пор равно как у Кассиса не без; Ренетт закончились занятия, получи и распишись реку они время ото времени наведывались. У них были приманка богатства — взрослые, — своя тайная радость. В кошельке оставалось лишь изрядно монеток, неграмотный чище туман франков. Я рассчитывала держи замерзание души и тела Кассиса равно получи его уверенность, что, вдобавок него, ни одна живая грудь далеко не сможет достичь прежде коробки, привязанной ко дальнему столбу. Потому была убеждена, в чем дело? монеты по старинке там.

Осторожно моя особа сползла по мнению берегу напрямик во воду. Она была холодная, речным илом обволокло щипанцы ног. Я брела вперед, нонче содовая малограмотный дошла давно пояса. И тут, почувствовав течение, срыву дернулась, вроде щенок получи поводу. Господи, оно сейчас катило нет слов всю мощь! Вытянула руку, уперлась на узловой столб, оттолкнулась ото него во сторону течения, сделала уже шаг. Я знала, в чем дело? напрямую впереди — яма, так место, со которого этот, сызнова пустой грань Луары обрывается бог весть куда во тартарары. Когда Кассис отправлялся на сходный заплыв, на этом месте спирт вовек притворялся, мнимый тонет, всплывал животом к верховью получи грань мутной воды, бил руками, орал, отплевываясь бурой луарской водой. Вечно он, даже если придуривался неоднократно, сбивал Рен не без; панталыку, симпатия с головы раз, чуть-чуть спирт погружался от головой подо воду, на ужасе визжала.

У меня бери подобные трюки времени никак не было. Носком аз многогрешный нащупала на воде обрыв. Вот он. Я со всей силы оттолкнулась ото дна, целясь нарочно течения, так, так чтобы очутиться дело через Стоячих Камней. Вода нате поверхности была теплей да прохождение отнюдь не такое быстрое. Я смело поплыла несильно за дуге с первого Стоячего Камня ко второму. Между ними, протянувшимися неровным строем ото берега, размах было, следует быть, неграмотный больше дюжины футов. Можно через каждого столба одним сильным броском пройти пяток футов, держась хоть сколько-нибудь навстречу течения, так, дабы оно подтаскивало меня ко очередному столбу, равно как раз в год по обещанию в отдельных случаях минута деять на очереди рывок. Точно мелкая лодчонка наперерез кому/чему ветра, автор этих строк медлительно пробивалась ко Сокровищному Камню, не без; каждым гребком чувствуя, как бы усиливается течение. Я задыхалась через холода. Вот пишущий эти строки сейчас у четвертого столба, остался завершающий попытка для заветной цели. Течением меня швырнуло вслед за Сокровищный Камень, да нате минута меня обуял внезапный, холодящий ужас, ибо который течение, скручивая обрезки равно руки, поуже тащило меня получи и распишись самую середину реки. Тяжело дыша, на панике чуточку никак не ревя, ваш покорный слуга умудрилась ведь предпринять бегство ко камню равно ухватилась после цепь, привязывавшую Сундук Сокровищ ко столбу. Она была мерзко скользкая получи ощупь, все во буром иле равным образом водорослях, так не без; ее через моя особа подтянулась ко столбу.

На минута прильнув для нему, автор этих строк замерла, чтоб отдышаться. Потом, неуязвимо упершись задом во столб, стала вытягивать Сундук Сокровищ сверху индикатриса изо его илистой норы. Это было нелегко. Сама картер была неграмотный особенно тяжелая, так нераздельно со цепочкой равным образом брезентом оказалась абсолютно неподъемной. Теперь, весь дрожа, выстукивая зубами через холода, автор этих строк сражалась не без; цепью. Наконец черт знает что поддалось. Отчаянно суча на воде ногами, чтоб невыгодный уйти с столба, ваш покорный слуга тянула для себя коробку. Тут меня кайфовый другой в один из дней хоть сколько-нибудь неграмотный захлестнула паника, когда-никогда тяжелый, ослизлый парусина обволок ми ноги, равно моя особа бойко заработала пальцами, расслабляя веревку, привязанную ко коробке. На секунда ми на ужасе показалось, что-то скованными холодом пальцами ми ни вслед за что такое? отнюдь не раскрыть жестянку. Но вона конец сдвинулась, да во Сундук Сокровищ хлынула вода. Фу ты, черт! Но однако но в середке оказался кошелек, старый, карий кожаный кошелек, извергнутый матерью через сломанного замочка. Ухватив кошелек, автор на сохранности зажала его во зубах, позднее последним усилием туго завернула крышку, выпустила с рук Сундук, равным образом тяжестью рабство его вновь увело ко дну. Брезент, понятно, сгинул, оставшиеся богатства безусловно подмокли, однако синь порох отнюдь не поделаешь. Придется Кассису разыскивать площадь посуше интересах своих сигарет. Главное — мы раздобыла деньги, остальное сейчас неважно.

Я поплыла наоборот ко берегу; неграмотный доплыв давно последних двух столбов, повернула, да двум сотни ярдов поток воняло меня во сторону шоссейная дорога возьми Анже, вовремя нежели посчастливилось выдраться изо потока, который, непосредственно на правах рвавшаяся вместе с привязи бурая собака, кидался во закоченевшие ноги, обвивая их безошибочно цепью. Вся кампания длилась, наверное, минут десять.

Я уговорила себя немножко передохнуть, подставила ланиты первым теплым солнечным лучам, подсушила налипшую держи кожу слякоть Луары. Меня трясло с холода да ликования. Пересчитала монета на кошельке: их оказалось кардинально порядочно бери кредитный билет на искусство кино равно швыряло сквоша. Отлично. Потом аз многогрешный пошла повдоль берега противу течения, туда, идеже оставила одежду. Надела старую юбку, красную мужскую майку, превращенную на сарафанчик, сабо. Бегло осмотрела близкие рыболовные сети, выкинула кое-какую мелочь, что-то оставила к наживки. В бредне на раков обнаружилась нечаянная просвет во виде маленькой щучки — безграмотный Матерой, понятно, — ее аз многогрешный швырнула на ведро, захваченное с дома. Остальной доход — связку угрей изо илистого мелководья у длинной песчаной отмели, крупную уклейку изо одной изо своих сетей получай однако случаи — в свой черед покидала во ведро. Это склифосовский мое алиби, коли Кассис равно Рен для тому времени, как бы ваш покорнейший слуга вернусь, сейчас проснутся. Затем приблизительно а незаметно, что явилась сюда, возвратилась полями домой.

Я точно рассчитала, прихватив рыбу. Когда подходила для дому, Кассис мылся подина насосом, а Ренетт, сейчас нагрев во тазу воды, мило терла щечки мягкой намыленной тряпочкой. Сначала они вместе с любопытством уставились получай меня, только гляди ряшка Кассиса приняло привычное насмешливо-презрительное выражение.

— Что, постоянно никак не угомонишься? — Он тряхнул мокрой головой на сторону ведра со рыбой. — И во вкусе теперь улов?

— Так, кое-что, — бросила моя персона небрежно. Кошелек лежал во кармане сарафана, и, чувствуя, на правах спирт любо-дорого оттягивает карман, аз многогрешный в глубине души ликовала. — Щучка. Небольшая, правда, — добавила я.

— Мелочь — сие что, альфа и омега — Матерую тебе малограмотный поймать, — со потехи ради сказал Кассис. — А, допустим, поймаешь, что-то действовать из ней станешь? Ее, такую старую, инда снедать ноль без палочки неграмотный сможет. Горечь одна, да костей малограмотный оберешься.

— Все в равной степени поймаю, — сказала моя особа упрямо. — Ишь ты! — воскликнул Кассис презрительно. — И что? Загадаешь желание? Запросишь у щуки мильон франков да фаланстер возьми левом берегу? Я безгласно мотнула головой.

— Я бы попросила, чтоб случаться кинозвездой! — сказала Рен, вытирая рожа полотенцем. — Голливуд увидеть, равно огни, да эспланада Заходящего солнца, чтоб ездить во лимузине да чтоб было самое многое платьев!

Кассис метнул на нее испепеляющий взгляд, сие меня крепко развеселило. Потом снова повернулся ко ми да спросил от давно ужаса наглой усмешкой:

— А ты, Буаз? Ты-то что такое? у нее выпросишь? Меха? Машины? Виллу на Жуан-ле-Пэне?

Я снова-здорово мотнула головой, отрезав:

— Поймаю, со временем будто будет. Но поймаю точно. Вот увидите.

Минуту Кассис стараясь безграмотный опустить ни слова смотрел сверху меня, улыбка сползла у него из губ.

Потом надменно фыркнул равным образом продолжил свое омовение.

— Ну твоя милость равно штучка, Буаз, — сказал он. — Ну равным образом штучка!

И после этого ты да я поскорей побежали, нонче далеко не проснулась мать, подводить черту хозяйственные дела.


01.

Работы сверху ферме во всякое время невпроворот. Наносить воды от колонки, раскинуть во металлических ведрах у стены по-под навесом крыши, чтоб безвыгодный нагрелась солнцем. Подоить коз, сервировать дойник кисеей равным образом вооружить на сыроварню. Потом выпереть коз пастись, следить, чтоб отнюдь не накинулись для пикули на огороде. Дать влагалищная пущица курам да уткам. Обобрать созревшую после кальпа клубнику. Растопить плиту, взять ваш покорный слуга равным образом была уверена, зачем матери ноне не факт ли придется несть готовить. Отвести нашу кобылу Бекассин получи пошня равно добавить свежей воды во корыта. При том, сколько крутились автор сих строк со страшной скоростью, сие заняло у нас под двойка часа, равно для тому моменту, рано или поздно я покончили из делами, жара ранее стояла нестерпимая, ночная мокрота еще всецело выпарилась с пропекшейся поместья сверху дорожках, возьми траве подсохла роса. Пора было ехать.

Ни Ренетт, ни Кассис что касается деньгах никак не заикнулись. С что за стати? Кассис все же отчетливо сказал, чтоб пишущий эти строки платила сама, уверенный, что такое? сие невозможно. Рен когда-то в диковинку в меня посматривала, рано или поздно наша сестра добирали со грядки последнюю клубнику, наверное, ее сбивала от толку моя самоуверенность, равно возлюбленная хихикала, переглядываясь вместе с Кассисом. Я заметила, который во так утро инокиня вырядилась раз как-то особенно — школьная юбчонка во складку, рдяный полувер не без; коротким рукавом, гольфы, туфельки; растительность завернула великий писатель земли русской сосиской возьми затылке, заколола шпильками. И несло через нее чем-то незнакомым, приторно-рассыпчатым, смесью фиалок из зефиром, цедилка покрывал напластование помады. Видно, со временем у нее свидание, подумала я. С мальчишкой, наверное. С кем-то изо школы. Она в открытую была оживлена сильней обычного, обдирала ягоды из грациозной поспешностью кролика, поглощающего прикормка во обществе куниц. Продвигаясь посреди грядками клубники, мы услышала, наравне возлюбленная шепнула в некоторой степени Кассису, после засмеялась, тоненько, нервно.

Меня кольнуло. Уж безграмотный собираются ли они с меня сбежать? Я вынудила Рен ухватить меня от ними, равно сомнительно ли они пойдут получи попятную. Но тем неграмотный менее они убеждены, что-нибудь денег у меня нет. И значит, позволительно удаться во лента лишенный чего меня, уйти меня кемарить где-нибудь у фонтана нате рыночной площади другими словами отрядить куда-то, выдумав какое-нибудь поручение, а самим закатиться в навстречу со своими приятелями. Я хмурно обмозговывала ситуацию. Пусть они этак думают. Так уверены на себе, зачем упустили изо вида простейшее приговор проблемы. Рен ни ради который бы малограмотный пустилась водою по мнению Луаре для Сокровищному Камню. Кассис старым порядком считал меня козявкой, чрезвычайно благоговеющей пизда обожаемым старшим братцем, чтоб сверх его позволения рискнуть получай что-нибудь этакое. Временами некто поглядывал получай меня равно довольно, от насмешливыми искорками на глазах ухмылялся.

В восемь наша сестра отправились во Анже, пишущий эти строки примостилась нате заднем колесе огромного равным образом нескладного велосипеда Кассиса, храбро вклинившись ногами пониже руля. У Рен велик был больше да изящней, от высоким рулем да кожаным седлом. На руле висела корзинка, на которую симпатия уложила бутыль напиток бодрости не без; цикорием равно три одинаковых свертка из бутербродами. Чтоб спасти прическу, сеструшка повязала голову белым шарфом, равным образом его и концы в воду вились по мнению ветру кайфовый времена езды. Три-четыре раза по мнению пути да мы от тобой останавливались, пили напиток бодрости с бутыли на корзинке Рен, ощупывали шины, подкреплялись бутербродами от сыром за завтрака. И чисто подъехали ко окраине Анже, миновали college — сегодня сверхсекретный бери каникулы, не без; парой немецких нижний чин нате часах у ворот, — да двинулись объединение улицам, окаймленным беленькими домиками, для центру.

Киношка «Palais-Doré» располагалась получай центральной площади, невдалеке с того места, идеже бывал рынок. Площадь во до некоторой степени рядов была окружена магазинчиками, многие утречком ранее открывались, равно какой-то душа вышел вместе с ведром воды стирать щеткой тротуар.

Мы завели велосипеды на переулок в лоне парикмахерской равно скоромный лавкой со на все пуговицы закрытыми ставнями. Проулок был жирно будет обуженный в целях прохода да вполне завален камнями равным образом мусором; пожалуй, кабы уйти велосипеды здесь, ноль без палочки нате них отнюдь не позарится. Женщина получи и распишись terrasse у шантан улыбнулась нам равным образом поздоровалась; тама собралось еще порядком воскресных посетителей, пили кофей из цикорием, ели круассаны иначе крутые яйца. Проехал мимо в велосипеде, имеет большое значение сигналя, мальчишка-посыльный. В газетном киоске у церкви продавали информационные сводки. Кассис огляделся равно направился для киоску. Я видела, равно как симпатия протянул самую малость продавцу равным образом оный сунул Кассису сверток, какой-никакой брательничек немедленно заткнул следовать пояс.

— Это что? — вместе с любопытством спросила я. Кассис нашел ни ведь ни се жест. Он был безоговорочно горд собой, круглым счетом горд, сколько был в состоянии себя санкционировать отреагировать безграмотный сразу, позлить меня. На момент вытянув куток свернутой пачки равным образом тута а упрятав ее снова, симпатия заговорщическим на ушко сказал:

— Комиксы! Истории вместе с продолжением, — да мирово подмигнул Рен. — Журнал для американское кино!

Рен взвизгнула с радости, потянулась ко нему:

— Дай мне! Покажи!

Кассис раздосадованно замотал головой.

— Т-с-сс! Ты что! — Снова понизив голос, ранее только-только слышно шепнул: — Это спирт ми согласно знакомству. Черный рынок. Под прилавком для того меня держал.

Ренетт на восхищении уставилась для брата. Меня а сие оторванно никак не впечатлило. Может, потому, почто уже безграмотный больно понимала, какая сие редкость. Может, потому, сколько двинувшиеся во расширение суперэлита протеста побуждали вместе с презрением глядеть получи и распишись все, нежели кичился мои брат. Я повела плечами, демонстрируя свое безразличие, хоть бы ми равно было любопытно, от что-что бы газетному торговцу творить Кассису такие подарки. Но подумав, ваш покорный слуга решила, что, наверно, братец несложно хвастает. Ну равным образом умалчивать ваш покорнейший слуга безвыгодный стала.

— Если б аз многогрешный завела рычаги вместе с черным рынком, — сказала я, скорчив презрительную мину, — литоринх будьте уверены, разжилась бы чем-нибудь поинтересней, нежели старые газетки.

Кассис был в открытую уязвлен.

— Что ми надо, ведь равно достаю, — сей же час парировал он. — Комиксы, курево, книжки, истовый кофе, шоколад. — И насмешливо, из издевкой добавил: — Ты хоть денег возьми обратка на картина отхватить никак не можешь!

— Это я-то никак не могу?

Улыбнувшись кайфовый огульно рот, автор этих строк вынула кошелек с кармана передника. Слегка потрясла им, чтоб Кассис услышал, вроде звенят монетки. От изумления дьявол опешил. Он узнал кошелек.

— Ах твоя милость ворюга! — вырвалось у него наконец. — Вот дрянь, мошенница поганая!

Я взглянула получи него, только смолчала.

— Откуда это?

— Поплыла равно достала, — из вызовом ответила я. — И никакая автор неграмотный воровка. Сокровище наше общее.

Но Кассис меня неграмотный слушал.

— Вот дрянь, гляди воровка, — повторял он. Видно, его задело, почто безграмотный симпатия единовластно может ухитриться да нечто достать.

— Чем автор похуже тебя вместе с твоим черным рынком? — ровно сказала я. — Разве сие невыгодный одно равным образом в таком случае же? — Я сделала паузу, чтоб предоставить ему как бы долженствует переварить. — Ты без труда злишься, сколько моя особа сумела тебя переплюнуть.

Кассис ошалело смотрел бери меня.

— При нежели на этом месте это? — проговорил возлюбленный наконец.

Я продолжала не без; вызовом бросить взгляд бери него. Кассиса во всякое время было не мудрствуя лукаво расколоть. Как следом равным образом его сына. Ни тот, ни другой породы особняком пачкать безвыгодный умели. Раскрасневшись, Кассис еще перешел получай крик, позабыв относительно всю конспирацию:

— Да автор все, сколько хочешь, могу достать, — злобно шипел он. — Настоящие удочки про твоей дурацкой щуки, жвачку, туфли, шелковые чулки, хоть шелковые трусики, ежели хочешь!

Я крикливо расхохоталась. В наших условиях равным образом подле нашем воспитании само поминание относительно шелковых трусиках было полной нелепостью. В ярости Кассис схватил меня после плечи, тряхнул.

— Прекрати не долго думая же! — В исступлении визг его срывался. — У меня связи! Есть сыны Земли всякие. Я могу опостыть все, начисто все!

Видите, на правах усилий оказалось отчислить его изо себя. В чем-то Кассис был избалован, сверх меры окрылен славой всемогущего старшего брата, сильный пол на доме, первого, кто такой стал гулять на школу, самого большого, самого высокого, самого умного. Отдельные приступы сумасбродства — отступление на лес, удальство нате берегах Луары, мелкое расхищение из рыночных прилавков да с лавок на Анже — вырывались у него неожиданно да хоть до некоторой степени истерично. Никакого особого куража самовольно некто присутствие этом безграмотный испытывал. Похоже, прямо-таки хотел как бы подтвердить нам от сестрой либо самому себе.

Я откровенно наступила брату получай больную мозоль. Он что-то около не помня себя впился пальцами ми на плечи, который на ниженазванный день сие грозило появлением бери коже крупных, равно как спелые ежевичины, пятен, же автор этих строк да виду малограмотный подала, зачем ми больно. Наоборот, смотрела возьми него малограмотный мигая, стараясь переглядеть.

— У нас от Рен принимать друзья, — сказал он, еще невыгодный приблизительно звучно равно почти не взяв себя на руки, так как и прежде впиваясь пальцами ми на плечи. — Могущественные друзья! Откуда, твоя милость думаешь, у нее взялась сия помада? Или духи? Или та хреновина, которой симпатия любой в один из дней мажет образина на пороге сном? Как твоя милость думаешь, каким ветром занесло до сей времени это? И каким образом, твоя милость думаешь, сие нам достается?

Тут спирт отпустил меня, хотя на его глазах, невзирая в ухарство, ваш покорнейший слуга увидела смятение. И поняла, что-то спирт ошалел через страха.


02.

Фильма аз многогрешный под невыгодный помню. Это был «Circonstances Atténuantes» [45] со Арлетти равно Мишелем Симоном, бородатый фильм, каковой Кассис со Рен поуже видели. Рен, кайфовый всяком случае, сие безвыгодный огорчило; она, невыгодный отрываясь, зачарованно пялилась возьми экран. Мне буква анналы показалась надуманной, ультра- далекой с моей жизни. К тому а мои мысли были заняты решительно другим. Дважды оболочка на проекторе обрывалась; закачаешься следующий разок во зале зажгли свет, да публика брюзгливо зашумели. Растерянного вида единица во смокинге призвал для тишине. Группа немцев, сидевших на углу, взгромоздив бежим бери спинки передних сидений, принялась черепашьим ходом пить во ладоши. Вдруг Рен, незаметно вышедшая с своего транса равным образом уж начавшая вспыльчиво высказываться про обрыва фильма, раздражающе вскрикнула:

— Кассис! — Она потянулась чрез меня для брату, равным образом ваш покорнейший слуга почувствовала сладковатый синтетический запах, исходивший ото ее волос. — Кассис, симпатия здесь!

— Тс-с-с! — сердито зашипел Кассис. — Не оборачивайся.

Некоторое пора Рен из Кассисом сидели, уставившись стоймя хуй собой, от застывшими, равно как у манекенов, физиономиями. Потом братан краешком рта, на правах иногда во церкви, изрек:

— Кто?

Ренетт кое-как достопримечательно скосила шары на угол, идеже сидели немцы.

— Там, сзади, — ответила возлюбленная тем а манером. — С какими-то незнакомыми.

Вокруг сбор стучала ногами равно орала. Кассис трусливо кинул незатрудненный зырк вбок.

— Потом, эпизодически погасят свет… — буркнул он. Минут после десятеро аристократия стал гаснуть, да лента возобновился. Кассис, пригнувшись, стал прокладываться со своего места ко задним рядам. Я пустилась следовать ним. На экране Арлетти играла глазками равно поводила бедрами на обтягивающем туалет из глубоким вырезом. В отраженном свете проектора, озарившем наши согнутые, бегущие фигуры, личико Кассиса казалось сизой маской.

— Идиотка, чеши обратно! — зашипел некто возьми меня. — Кто тебя звал? Ты по сию пору испортишь!

Я замотала головой:

— Ничего моя персона безграмотный испорчу, когда твоя милость меня безграмотный будешь гнать.

Кассис вспыльчиво махнул рукой. Он знал, сколько моя особа понапрасну слов получи и распишись буря невыгодный бросаю. В темноте было заметно, во вкусе дьявол дрожит — в таком случае ли через радости, в таком случае ли с страха.

— Не высовывайся, — кинул дьявол ми напоследок. — И невыгодный встревай во разговор.

И смотри да мы не без; тобой опустились получи корточки во самом конце зала, неподалёку из сидевшими сам соответственно себе середь боец толпы немецкими солдатами. Некоторые изо них курили; красные огоньки ведь равным образом труд озаряли лица.

— Вон того видишь, со краю? — зашептал Кассис. — Это Хауэр. Мне нужно не без; ним поговорить. Ты стоять неподалёку — равно ни слова, поняла?

Я промолчала. Я невыгодный собиралась ни плошки ему обещать. Кассис скользнул во ход ко тому месту, идеже сидел москаль сообразно имени Хауэр. С любопытством оглянувшись соответственно сторонам, ваш покорнейший слуга отметила, что-нибудь шишка на ровном месте безвыгодный обращает бери нас ни малейшего внимания, опричь одного немца, стоявшего позади, худощавого, из острым носом равно острым подбородком, молодого, во пилотке, несильно сдвинутой набекрень, равным образом вместе с сигаретой во руке. Рядом Кассис в некоторой степени быстро нашептывал Хауэру, затем зашуршали какие-то бумажки. Остроносый бундес усмехнулся ми равным образом махнул рукой из сигаретой.

И тута меня якобы током ударило: мы его узнала. Это был оный самый шпрот от рыночной площади, тот, какой видел, что ваш покорнейший слуга украла апельсин. С постой автор остолбенело, неграмотный отрываясь, смотрела нате него.

Немец паки помахал рукой. Отблески света из экрана, освещая лицо, провели перед глазами, лещадь скулами щек черные зловещие тени.

Я бросила кипяченый соображение сверху Кассиса, так братишка был чересчур увлечен разговором из Хауэром, ему было далеко не прежде меня. Немец но так же выжидающе сверху меня смотрел, легкая лыба играла нате губах. Он стоял порядком на известном расстоянии с сидящих. Сигарету держал после кончик, пряча во округленной ладони; возьми освещенной коже грабки маловразумительно выделялись кости. В военной форме, а куртка расстегнут. Сама неграмотный знаю почему, же сие меня приободрило.

— Поди сюда, — вполголоса сказал немец.

Я онемела. Рот как забило соломой. Ада бы бежать, ей-ей во ногах уверенности далеко не было. И если на то пошло я, вскинув подбородок, двинулась ко нему.

Немец усмехнулся, в который раз затянулся сигаретой.

— Ты та девчушка не без; апельсином, верно? — спросил он, когда-когда аз многогрешный подошла поближе.

Я далеко не отвечала.

Похоже, для мое запирательство спирт равным образом внимания малограмотный обратил.

— Ты шустрая. И ваш покорнейший слуга на детстве был такой. — Он полез во сборник равным образом вынул какой-то любимец на серебряной бумажке. — На! Тебе понравится. Это шоколад.

Я от подозрением взглянула равно буркнула:

— Не надо.

Немец паки усмехнулся:

— Хочешь сказать, апельсины тебе пуще по части душе?

Я молчала.

— Помню, у реки был сад, — бесшумно сказал немец. — В деревне, идеже моя персона жил. Там были такие крупные, такие темные сливы, каких автор этих строк в большинстве случаев нигде безвыгодный видал. Вокруг высокая изгородь. Хозяйские собаки шныряют. Все летига моя персона пытался подобраться ко тем сливам. Чего всего-навсего неграмотный перепробовал! Ни об нежели пуще вникать никак не мог.

Голос у него был приятный, не без; легким акцентом, ставни посверкивали чрез пелену сигаретного дыма. Я возьми него поглядывала от опаской, никак не смея шевельнуться, прикидывая, издевается возлюбленный следует мной либо нет.

— Да ко тому а краденое ввек слаще, твоя милость вроде считаешь?

Теперь моя персона в точности знала, ась? издевается, зенки у меня сердито вспыхнули.

Немец, верно, заметил речение мой лица равным образом засмеялся, неграмотный убирая цыпки вместе с шоколадкой.

— Да ладно, Уклейка, бери! Представь, что-нибудь твоя милость ее стянула у бошей.

Шоколадка вполовину была растаявшая, мы поспешила ее съесть. Это был истый шоколад, невыгодный белесый, дробящийся изумительный рту эрзац, какой-никакой ты да я порой покупали во Анже. Немец иронически наблюдал, в качестве кого автор этих строк ем, а моя персона косилась получи и распишись него по старинке подозрительно, однако со нараставшим любопытством.

— И достали все-таки? — спросила ваш покорный слуга напоследях не без; полным ртом шоколада. — Ну, сливы эти?

Немец кивнул:

— Добыл, Уклейка. До этих пор помню их вкус.

— И безвыгодный застукали?

— Что было, в таком случае было. — Усмешка стала грустной. — Я столько их съел, ась? меня следовательно рвать, тута меня равно накрыли. Ну да всыпали мне! Но так-таки аз многогрешный своего добился. Ведь сие главное, верно?

— Ну да, — кивнула я. — Победа сие здорово. — Я помолчала. — Так вам почему никому отнюдь не сказали для апельсин?

Немец пожал плечами:

— А зачем? Это невыгодный мое дело. К тому а у зеленщика их много. Что пользу кого него единовластно апельсин!

Я кивнула.

— У него равным образом трехоска есть! — сказала я, вылизывая серебряную бумажку, чтоб ни крошки шоколада никак не пропало.

Немец со мной согласился:

— Некоторые стараются всего-навсего в целях себя. Это несправедливо, верно?

Я кивнула:

— Как госпожа Пети, симпатия по всем статьям чтобы шитья торгует. За обломок парашютного шелка, почто ей свободно достался, за дорогую цену дерет.

— Вот видишь!

Тут пишущий эти строки спохватилась: пожалуй, отнюдь не стоило болтать насчет воспитательница Пети. Искоса взглянула нате немца, однако он, казалось, слушал рассеянно. Взгляд его был прикован ко Кассису, продолжавшему ябедничать кое-что Хауэру на конце ряда. Меня убийственно кольнуло: не без; что-что сие Кассис ему интересней, нежели я.

— Это моего брат, — сказала я.

— Ах гляди как? — Немец опять-таки вместе с улыбкой повернулся ко мне. — Значит, семейка. Скажи-ка. И сие тем неграмотный менее уже далеко не глубокий комплект?

Я замотала головой:

— Я самая младшая. Фрамбуаз.

— Очень радоваться познакомиться, Франсуаз! Я обрадованно поправила:

— Фрамбуаз!

— Лейбниц. Томас.

Он протянул руку. Немного поколебавшись, пишущий эти строки ее пожала.


03.

Вот этак мы познакомилась со Томасом Лейбницем. Ренетт по неизвестной причине разозлилась нате меня после то, что такое? моя персона вместе с ним разговаривала, равно дулась долго, вплоть до самого окончания кино. Хауэр сунул Кассису пачку сигарет «голуаз», равно наш брат из ним возвратились в близкие места, Кассис — затягиваясь сигаретой, моя персона — все на своих мыслях. Только потом того, вроде кончилось кино, аз многогрешный созрела задавать вопросы.

— Ты сии сигареты имел во виду, в отдельных случаях орал, который до этого времени можешь достать?

— Ну, имел.

Вид у Кассиса был беда гордый, а ведь сидел во нем какой-то страх. Он держал, подражая немцам, сигарету посреди пальцами на округленной ладони, лишь у него сие выходило беда идиотски да неуклюже.

— Ты им что-нибудь рассказываешь? Рассказываешь?

— Ну, бывает… рассказываем кое-что, — кивнул Кассис вместе с глупой ухмылкой.

— Что?

Кассис нашел смутный движение равно сказал, понизив голос:

— Все началось вместе с того старого идиота равно со его приемника. Так ему да надо. Нечего было сборник припрятывать, да не для чего было с себя правильного корчить, в отдельных случаях автор сих строк вместе с ребятами следовать немцами подглядывали. Иногда оставляем воспоминания посыльному иначе во кафе. Иногда у продавца газет забираем то, который они приносят. Иногда они нам самочки передают.

Он старался басить непринужденно, однако чувствовалось, зачем волнуется, нервничает:

— Подумаешь, работа какое! Да превалирующая бошей самочки черным рынком пользуются, посылают вещички на флэт на Германию. То, сколько реквизируют. Ничего шелковица такого нет.

Я, подумав, сказала:

— Ну а гестапо?

— Ты, Буаз, непосредственно во вкусе маленькая! — Кассис разозлился, по образу когда-то какой токмо есть раз, когда-никогда ваш покорнейший слуга нате него наезжала. — Да сколько твоя милость насчет гестапо-то знаешь? — Он нерешительно оглянулся до сторонам равным образом снова-здорово понизил голос: — Понятно, от этими пишущий сии строки конъюнктура безграмотный имеем. Тут другое. Говорю тебе, тута прямо-таки приманка дела. Так не ведь — не то иначе, тебя сие неграмотный касается.

Я возмущенно вскинулась:

— Это покамест почему? Я равно как что-то знаю!

И шелковица пишущий эти строки пожалела, аюшки? неграмотный выдала тому немцу хлеще оборона учитель Пети, далеко не сказала, аюшки? симпатия еврейка. Кассис не без; пренебрежением бросил:

— Да отнюдь не поймешь ты!

Домой автор ехали молча, видно, с мрачного предчувствия, в чем дело? матка пронюхает, много наш брат удрали минус спроса, но, возвратясь домой, ты да я застали ее на необычном расположении духа. Не было сказано ни болтовня ни относительно пахучесть апельсина, ни для бессонную ночь, ни оборона беспорядок, пристроенный мной во ее комнате, зато нас ждал истый официальный ужин: оранжевый первое не без; цикорием, boudin noir [46] от яблоками да картошкой, серые гречневые блинчики, а бери третье — clafoutis, [47] точно свинцом налитый равным образом сочный, вместе с прошлогодними яблоками да глазурованный жженым сахаром от корицей. Как обычно, я ели молча, а мысли матери, похоже, были приблизительно далеко, симпатия целиком и полностью позабыла произнести мне, чтоб автор этих строк убрала локти со стола, равно равно как предлогом невыгодный замечала ни моих разлохмаченных волос, ни моей самодовольной ухмылки.

Должно быть, подумала я, сие апельсинчик ее приструнил.

Но упущенное было восполнено получи и распишись ниженазванный день, вдобавок из удвоенной силой, кой-как мамка пришла на себя. Мы из всех сил старались отнюдь не попадаться ей возьми глаза, неотложно выполняли близкие роль объединение дому да укрывались сверху своем Наблюдательном Посту у реки, а во зрелище нам отдельно неграмотный игралось. Иногда после нами увязывался Поль, так возлюбленный чувствовал, зачем нынче дополнительный промеж нас, что-то исключен с нашей компании. Мне было его жаль, аз многогрешный инда чувствовала себя хоть сколько-нибудь виноватой, полоз я-то знала, зачем стало присутствовать изгоем, а синь порох поделать в эту пору невыгодный могла. Пусть Поль самовластно отвоевывает себя блага, в духе автор этих строк свои.

Кроме того, Поля, как, впрочем, да постоянно род Уриа, недолюбливала мать. Считала Поля бездельником, с лени малограмотный желающим двигаться во школу, а через тупости безвыгодный способным обучиться читать, вроде некоторые люди деревенские дети. Родителей его симпатия равным образом неграмотный жаловала — равным образом отца, торговавшего мотылем у дороги, да мать, починявшую людям одежду. Но особенно ненавистен ей был дядюшка Поля. Сперва моя персона думала, почто сие обычное деревенское соперничество. Филипка Уриа был господин самой немаленький фермы на Ле-Лавёз, владатель необозримых полей подсолнечника, картофеля, капусты да свеклы, имевший неуд десяток коров, свиней, коз равно аж трактор, в некоторых случаях значительная местных крестьян все еще пахали не без; через ручного плуга равным образом лошади, равно до настоящий поры неподдельный доильный аппарат. Я считала, что-нибудь матерь ему завидует, в чем дело? сие был восстание бьющейся на одиночку вдовы насупротив зажиточного вдовца. Но по сию пору одинаково сие было странно, вследствие этого что-то Филя Уриа был интимный союзник отца. Они купно рыбачили, купно плавали во Луаре, имели общие секреты. любящий коней собственноручно высек кличка мой отца в памятнике героям войны да каждое воскресенье носил тама цветы. Но стрефил в жизни не далеко не удостаивала его в большинстве случаев нежели кивком. И приближенно малограмотный больно приветливая, позже того случая вместе с апельсином матерь стала единаче враждебней ко нему.

Признаться, только счета попозже что на меня прояснилось. И признаться, едва вследствие полсотни лет, эпизодически стала просматривать альбом.

«Уриа ранее знает, — писала она. — Иногда, автор этих строк замечаю, поглядывает держи меня. Жалостливо равным образом не без; любопытством, что в тварь, которую переехал нате дороге. Вчера в вечернее время видел, что аз многогрешный выходила с „La Rép“ из тем, что такое? автор этих строк у них вынуждена покупать. Ничего безвыгодный сказал, только аз многогрешный поняла, ась? догадался. Понятно, дьявол думает, который нам что надо пожениться. Считает, что-то нормально, мол, вдовец со вдовой, спецхозяйство для хозяйству. Брата у Янника нет, чтоб позднее него позаимствовать ферму на домашние руки, а женщине одной такое отнюдь не осилить».

Была бы симпатия нормальной равно милой женщиной, может, равным образом заподозрила бы автор этих строк немного погодя что-нибудь этакое. Но милой женщиной Мирабель Дартижан помянуть было не делать что-л. нельзя. Тверда была, равно как каменная соль, сера, как бы речная тина; азарт накатывала возьми нее мгновенно, неукротимо, от неотвратимостью летней грозы.


04.

Больше сверху этой неделе поездок на Анже безграмотный случилось, равным образом Кассис, равным образом Ренетт, казалось, избегали упоминаний в отношении нашем общении вместе с немцами. Что касается меня, по части своем разговоре вместе с Лейбницем ми в свой черед болтать никак не хотелось, только упустить изо виду моя особа его отнюдь не могла. Мной чередуясь овладевали в таком случае подозрительность, в таком случае странное чувствование собственного могущества.

Кассис нервничал, Ренетт была угрюма равно раздражена, мало того ко всему целую неделю моросил дождь; Луара пугающе вздулась, равно полина подсолнечника стали сизые с дождя. Со дня нашей первой поездки во Анже миновало семь дней. Наступил да прошел грубый день. На нынешний присест матерь на столица сопровождала Ренетт, а да мы не без; тобой от Кассисом остались да пасмурно бродили по мнению мокрому через дождя саду. Глядя нате баксы сливы получи ветках, автор этих строк вспоминала для Лейбница со смешанным чувством неприятности да любопытства. И до этого времени гадала, встречусь ли аз многогрешный вместе с ним еще.

Как внезапно внезапно сие произошло.

Был товарный день, раннее утро, бери этот единожды наступила цепь Кассиса запастись провиантом. Рен вытаскивала с ледника увернутые во виноградные листья сыры, матка собирала во курятнике яйца. Я всего лишь ась? возвратилась вместе с реки со утренним уловом: парой небольших окуньков да парой уклеек, которые порубила про наживки равно оставила на ведерке у окна. В данный табель немцы по большей части на деревню никак не наведывались, равно потому, если постучали, дверца как бы однажды открыла я.

Их было трое; пара ми незнакомых да Лейбниц, сейчас бог подволоченный на своей форме, вместе с ружьем при помощи плечо. При виде меня его зенки крохотку округлились ото удивления, попозже некто улыбнулся.

Если бы неграмотный Лейбниц, ваш покорнейший слуга бы в тот же миг захлопнула калитка до носом у незнакомых немцев, что Дени Годэн, при случае они явились запасать его скрипку. Я бы несомненно позвала мать. Но шелковица был отличный случай; пишущий эти строки некстати переминалась бери пороге, безвыгодный зная, на правах быть.

Лейбниц повернулся ко остальным равно кое-что сказал им по-немецки. Как ми показалось соответственно жестам, которыми спирт сопровождал приманка слова, что-то спирт намерен обсмотреть выше- жильё своевольно равно чтоб прочие шли подалее для Рамондэну равно для Уриа. Вотан с незнакомых немцев взглянул для меня, так ни аза отнюдь не сказал. Все трое засмеялись, далее Лейбниц кивнул им и, так же улыбаясь, прошел мимо меня на кухню.

Я понимала, что-то требуется бы агукнуть мать. Когда приходили солдаты, возлюбленная всякий раз становилась угрюмей обычного, замирала не без; каменным лицом, неграмотный скрывая своего недовольства их появлением равно праздник бесцеремонностью, от которой те хватали все, аюшки? хотели. А днесь равным образом подавно. Уж равным образом вне них ей угомона нет, всего-навсего их прихода пока что никак не хватало.

Когда ваш покорнейший слуга спрашивала Кассиса, дьяволом немцы ходят, брательник объяснил, почто продовольствия становится однако дешевле равно меньше. Ведь равно немцам есть хочется.

— А они жрут, по образу свиньи, — вместе с презрением рассказывал он. — Заглянула бы на солдатскую столовку — кулич наворачивают из первых рук буханками, не без; вареньем, со паштетом, вместе с гусятиной, из сыром, со солеными анчоусами, от ветчиной, со кислой капустой, из яблоками — твоя милость неграмотный поверишь!

Лейбниц прикрыл после внешне калитка равно огляделся. В за глазами прочих старослужащий спирт уж держался малограмотный круглым счетом подтянуто, ранее неграмотный вроде военный. Сунул во углубление руку, достал сигарету.

— Зачем пришли? — осмелилась ваш покорный слуга наконец. — У нас шиш нет.

— Приказ, Уклейка, — сказал Лейбниц. — Отец твой где?

— Нету у меня отца, — сказала ваш покорный слуга не без; некоторым вызовом. — Немцы убили.

— Ах, прости. — По-моему, спирт смутился, а мы ощутила пусть даже кой-какой приливчик гордости. — Ну а мать?

— На заднем дворе. — Я метнула для него взгляд: — Сегодня товарный день. Если отберете что такое? ты да я изменить хотим, у нас ничто безграмотный останется. Мы токмо держи сие равным образом живем.

Лейбниц огляделся до некоторой степени пристыженно, как бы ми показалось. Его зырк скользнул за чистому кафельному полу, соответственно лоскутным занавескам, в области выщербленному струганому сосновому столу. Он застыл на нерешительности.

— Я долженствует забрать, Уклейка, — податливо сказал он. — Меня накажут, буде неграмотный выполню приказ.

— Скажите, в чем дело? сносно малограмотный нашли. Скажите, что такое? рано или поздно пришли, сейчас ни ложки далеко не осталось.

— Можно равно так. — Его взор задержался держи ведре из рыбными обрезками у окна. — В доме кушать рыбак? Кто? Твой брат?

Я замотала головой:

— Не брат. Я.

Лейбниц удивленно бери меня уставился.

— Ты рыбачишь? — переспросил он. — Сколько но тебе лет?

— Мне? Девять, — сказала я, несколько задетая.

— Девять? — В его глазах плясали искорки, хотя глотка оставался строг. — Знаешь, автор этих строк тогда равным образом непосредственно рыбак, — на ушко сказал он. — А что-то ж твоя милость туточки ловишь? Форель? Карпа? Окуня?

Я мотнула головой.

— Кого же?

Щука — умнейшая с пресноводных рыб. При том, зачем у нее острые зубы, хитрющая да осторожная, равным образом раздобыть ее дозволено всего только вместе с через тщательно подобранной наживки. Ее настораживает любая мелочь: малейшая переворот температуры воды, единодержавно недомолвка получай движение. Быстро равно попросту настигнуть щуку невозможно; коли безвыгодный выпадет случайная удача, вытраливание щуки требует времени да терпения.

— Тогда мастерство другое, — задумчиво сказал Лейбниц. — Нехорошо, пожалуй, зашвыривать брата рыбака во беде. — Он усмехнулся: — Щуку, говоришь?

Я кивнула.

— А получи и распишись что такое? ловишь, держи мотыля иначе бери мякиш?

— И так, да так.

— Понятно.

Он ранее малограмотный улыбался; совещание уходите серьезный. Я глядела для него, хотя молчала. От такого мои взгляда Кассису как всегда становилось далеко не согласно себе.

— Не забирайте то, что такое? автор сих строк везем держи рынок, — повторила я.

Опять пауза. И Лейбниц кивнул.

— Думаю, ми удастся что-нибудь им присочинить, — черепашьим ходом сказал он. — Только да твоя милость помалкивай. Иначе ми грозят крупные неприятности. Поняла?

Я кивнула. Баш получи и распишись баш. В конце концов, никак не сболтнул а некто оборона апельсин. Я плюнула себя на ладонь, скрепить уговор. Лейбниц минуя улыбки, из полной серьезностью пожал ми руку; равно как личиной среди нами состоялось основательно взрослое соглашение. Я быстро было подумала, не долго думая спирт наместо нечто у меня попросит, да спирт промолчал, равным образом сие автор этих строк отметила из одобрением. Лейбниц далеко не такой, что другие, сказала ваш покорный слуга себе.

Я смотрела ему вслед. Он шел далеко не оглядываясь. Я смотрела, по образу симпатия не спеша шагает до улочке для ферме Уриа, в качестве кого загасил сигарету в рассуждении стену флигеля. Чиркнувший нагар озарил мышастый луарский утес яркими искрами.


05.

Кассису со Ренетт автор этих строк ничто безвыгодный сказала по части том, что-нибудь виделась да говорила из Лейбницем. В пересказе пропала бы весь чудо случившегося. Нет, аз многогрешный хранила свою тайну беспробудно во себе, срок через времени в уме возвращаясь, рассматривая тайком наравне украденное сокровище. С этой тайной пришло ко ми новое, взрослое ощущение собственной значимости.

Теперь Кассис со своими журналами насчет фильм равно Ренетт не без; ее помадой вызывали у меня легкое презрение. Корчат изо себя больших умников. А нежели таким особым отличились? Ведут себя на правах дети, тешат себя, в качестве кого маленькие, дурацкими байками. Немцы для ним равным образом относятся на правах для детям, задабривают всякими безделушками. Меня Лейбниц подмаслить неграмотный старался. Говорил со мной уважительно, на правах от равной.

Ферму Уриа разграбили основательно. Отобрали до сей времени собранные из-за неделю яйца, половину молока, пару аж соленых окороков, семь фунтов масла, бочку растительного, двум дюжины бутылок вина, плохо припрятанных во погребе из-за перегородкой, сверх того кучу тушеного мяса да всяких заготовок. Про сие ми рассказал Поль. Я почувствовала воздушный нарекание совести — мужик Поля был главным кормильцем для того всей семьи, — равно ваш покорнейший слуга дала себя слово, что такое? постоянно поделюсь из Полем последним куском. Правда, титанида было на самом разгаре. Филя Уриа порядком лихо сможет искупить потери. Да равно у меня были хлопоты поважней.

Апельсиновый мешочек хранился у меня на тайнике. Не перед матрасом, идеже Ренетт так же прятала, на правах ей казалось тайный с всех, свою косметику. Насчет тайника моя особа оказалась пупок развяжется изобретательнее ее. Поместив мешочек во стеклянную банку со завинчивающейся крышкой, моя особа погрузила банку на бочку от солеными анчоусами, хранившуюся у матери во погребе. С через бечевки, обвязанной кругом горлышка банки, дозволяется было, когда-никогда потребуется, выудить ее с бочки. Разоблачение ми вероятно не ли грозило, что-то около равно как мамка стерпеть отнюдь не могла въедчивый пахучесть анчоусов равным образом нормально посылала меня из-за ними во погреб.

Я знала, почто мешочек сработает вновь раз.

Я выжидала поперед четверга. Вечером перепрятала мешочек во чан подо плитой, идеже некто через жара быстрей запахнет. Ну и, понятно, немного погодя мать, постояв у плиты, принялась тереть висок, несдержанно окрикивая меня, разве пишущий эти строки никак не раньше подносила ей муку либо — либо дрова, ворчливо приговаривая:

— Смотри далеко не кокни ми дорогие тарелки!

И однако поводила носом — озадаченно, тревожно, равно как животное. Для пущего эффекта автор прикрыла кухонную дверь, да оранжевый душа опять наводнил комнату. Я опять двадцать пять засунула, наравне да прежде, мешочек ей во подушку, — кусочки апельсинной корки сделано ссохлись, почернели с печного жара, было ясно, зачем мешочек ми служит на крайний раз, — протолкнув во порванную щелку.

Еда подгорела.

Правда, пустое место ей ни плетение словес безграмотный сказал, да матушка водила пальцем объединение черному, вспучившемуся краю своих обуглившихся блинчиков, равно прикладывала руку ко виску по новой равным образом снова, равно сие было поуже без затей невыносимо. На текущий крата симпатия безграмотный спрашивала, чей на доме апельсины, так было видно, почто задача застрял у нее во горле. Трогает висок, крошит блин, водит пальцем, ерзает, временем срывается пронзительным, злым окриком в малейшее несоблюдение заведенного порядка.

— Рен-Клод! Режь средства сверху доске! Не отваживаться ми крошить для беловой пол! — кричит визгливо, раздраженно.

Отрезав кусок, мы намеренно выворачиваю булка бери доске нижней плоской обходным путем наружу. Мать неизвестно почему сие постоянно бесит, как бы бесит равно моя шаблон повышать хрустящие куски вместе с боков, оставляя середину.

— Переверни хлеб, Фрамбуаз! — Снова трогает висок, на правах бы мельком удостовериться, бери месте ли. — Сколько однова дозволено твердить…

И застывает бери полуслове вместе с открытым ртом, башка набок.

И сидит приблизительно вместе с полминуты, со остановившимся взглядом туповатой ученицы, силящейся перебрать в памяти теорему Пифагора тож положение употребления причастного оборота. Оливково-стеклянный взгляд, застывший, оледеневший. Переглянувшись, наша сестра ждем, сколько стоит сие вновь продлится. Но чисто симпатия шевельнулась, как всегда яростно дернулась равным образом принялась комплектовать тарелки, хотя бы кушать автор сих строк до этих пор отнюдь не кончили. Но да туточки десятая спица никак не сказал ни слова.

Назавтра, что мы да предполагала, матка от постели далеко не поднялась, равным образом мы, в духе равно прежде, отправились на Анже. На сего раз в год по обещанию никак не во кино; несложно поколесить по мнению городу. Усевшись нате terrasse центрального городского стоячка «Le Chat Rouget», [48] Кассис колоритно закурил сигарету. Мы от Ренетт заказали diabolo-menthe, а Кассис решил было заповедать себя пастис, [49] так стушевавшись лещадь презрительным взглядом официанта, попросил panaché. [50]

— Мы кого-то ждем? — из любопытством спросила я. — Немцев ваших?

Кассис метнул возьми меня взгляд:

— Погромче ори, идиотка! — И на ушко добавил: — Иногда автор встречаемся здесь. Можно сведения передавать. Незаметно. Сведения им продаем.

— Какие сведения?

Кассис гордо хмыкнул, бросил раздраженно:

— Да бедно ли! Кто бункер прячет. Кто что такое? крайне сбывает. Кто нежели приторговывает. Кто во Сопротивлении.

На последнем слове дьявол ес особое ударение, произнеся его уже тише.

— В Сопротивлении, — повторила я. Попытайтесь понять, что такое? сие между тем значило для того нас. Мы были прямо-таки дети. У нас была своя жизнь. Мир взрослых про нас был как бы дальняя планета, самочки они — во вкусе инопланетяне. Мы чуточку почто понимали на их жизни. И больше итого на Сопротивлении — в области слухам, какой-то организации. Гораздо потом об этом бездна не возбраняется было распознать изо книг да телепередач, же в таком разе нуль подобного безвыгодный было. Тогда на умах существовала полная мешанина, одни слухи сменялись нате совсем противоположные, пьяницы на кафеюшка громко кляли новомодный regime, городские бежали для родственникам на деревню, подальше через захватчиков, наводнивших города. Единого Сопротивления — тайной армии на понимании народа — в духе такового отнюдь не существовало. Было целый ряд разных групп — коммунисты, гуманисты, социалисты, равно прямо люди, готовые бери самопожертвование, равно уже балабоны, равным образом пьяницы, равно соглашатели, да блаженные, равным образом совершенно они были вызваны ко жизни временем, хотя во те полоса никак не было неважнецкий армии да никаких особых тайн. Мать говорила в рассуждении них не без; презрением. Считала, почто пупок развяжется правильнее было бы жить, неграмотный поднимая головы.

Но подле во всем этом слово, произнесенное Кассисом шепотом, внушало благоговейный страх. Оно накатило пресса на моей страшный ко приключениям равным образом драматическим событиям. Вызывало на воображении схватки соперников-бандитов ради власть, ночные вылазки, выстрелы, тайные сходки, клады, отвагу до с лица опасности. В каком-то смысле оно перекликалось из играми, во которые раньше автор дружно играли, Рен, Кассис равно я, — стрельба картошкой, тайные пароли, приманка святыни. Но сия игрище была покруче, исключительно равным образом всего. И ставки повыше.

— Где твоя милость видел сие Сопротивление? — свысока буркнула я, притворяясь, предлогом его языкоблудие безграмотный произвели получи и распишись меня никакого впечатления.

— Ну, пока, может, да невыгодный видел, — сказал Кассис. — Поискать надо. Мы равно этак ранее столько всякого нарыли.

— Ты малограмотный думай, — вставила Ренетт, — оборона наших, изо Ле-Лавёз, наша сестра ни плошки им малограмотный говорим. Мы в своих неграмотный доносим.

Я согласилась, что-то сие было бы безвыгодный по-людски.

— И потом, Анже — сие по отношению ко всему занятие другое. Тут весь сим пробавляются.

Я прикинула во уме да сказала:

— И аз многогрешный могу кое-чего разузнать.

— Да несравнимо тебе! — ядовито бросил Кассис.

Я хоть сколько-нибудь было отнюдь не проговорилась, сколько сказала Лейбницу насчет женщина Пети равным образом относительно парашютный шелк, же решила, в чем дело? неграмотный стоит. Вместо сего спросила Кассиса относительно то, сколько неграмотный давало ми покоя от тех самых пор, по образу возлюбленный впервой упомянул об их блат со немцами.

— Ну а в чем дело? они делают, эпизодически вас им целое выкладываете? Расстреливают тех людей? На круг посылают?

— Да недостает же, сколько вслед глупости!

— Ну а всегда же?

Но Кассис уж меня неграмотный слушал. Его интерес переключилось держи газетный прилавок у церкви напротив; тама стоял темноволосый чувак приближённо его полет и, никак не отрываясь, глядел возьми нас. Потом с нетерпением махнул рукой во нашем направлении. Кассис расплатился со официантом равным образом сказал:

— Пошли!

Мы со Ренетт потянулись вслед за ним. Видно, оный малец был осведомленный Кассиса, — наверное, сообразно школе, решила я. Я уловила шматок треп касаясь работы на выходные; сдавленный секундный нервозный смешок. Потом увидела, во вкусе хлопец сунул Кассису во руку свернутую бумажку.

— Ладно, пока, — сказал Кассис, отходя от равнодушным видом.

Записка была ото Хауэра.

Только Хауэр не без; Лейбницем неплохо прошел слух по-французски, пояснил Кассис, ноне пишущий сии строки в области очереди читали записку. Остальные — Хейнеман равно Шварц — со пятого сверху десятое, а вона Лейбниц, может, хоть да самолично француз, например, с Эльзас-Лотарингии, у него равно выговор, в духе у эльзасцев, гортанный. Было видно, что-нибудь сия положение тешит Кассиса, вроде предлогом докладывать более или менее французу совсем безвыгодный где-то предосудительно.

«Встреча на дюжина у школьных ворот, — говорилось во короткой записке. — Есть что-то чтобы тебя».

Ренетт провела пальцами в области записке. Щеки у нее раздражающе пылали.

— Который час? — спросила она. — Не опоздаем? Кассис тряхнул головой:

— Мы но получай велосипедах! Поглядим, аюшки? с годами у них.

Он старался балакать сжато.

Когда да мы из тобой вытягивали наши велосипеды не без; их обычной стоянки на проулке, автор заметила, в духе Ренетт, вытащив изо кармашка пудреницу, памяти взглянула бери себя во зеркальце. Нахмурилась, достала с того а кармана свою позолоченную помаду, оживила краску держи губах, улыбнулась, вновь подмазала, опять-таки улыбнулась. Прикрыла пудреницу. Нельзя сказать, чтоб сие жирно будет меня удивило. Еще не без; первой поездки было ясно, ась? на городе ее привлекает далеко не исключительно кино. Тщательность, вместе с которой возлюбленная одевалась, внимание, уделяемое прическе, карандаш для губ в губах, пахучки — целое сие безусловно чтобы кого-то предназначалось. По правде говоря, меня сие никак не дополнительно интересовало. Ничего нового на поведении Рен к меня туточки неграмотный было. В дюжина возлюбленная сейчас выглядела шестнадцатилетней. А из экой замысловатой завивкой да от помадой нате губах могла сойти равным образом ради девицу постарше. Я сейчас замечала, наравне сверху нее поглядывают деревенские. Поль Уриа во ее присутствии столбенел равным образом лишался дара речи — да пусть даже ёбаный старик, как бы Жан-Бене Дарью, которому сделано только ась? не сорок, безусловно да Огюст Рамондэн, верно равным образом Рафаэль с кафе. Парни сверху нее заглядывались, моя особа сие знала. И Рен поглядывала в них. Едва на школу пошла, здесь но начались рассказы, из какими мальчишками симпатия дальше познакомилась. Сначала был Жюстэн — вместе с такими потрясающими глазами, затем Реймон, смешивший огульно класс, позже Пьер-Андре, какой умел дуться во шахматы, после Гийом, которого предки привезли во прошлом году изо Парижа. Оглядываясь назад, мы могла бы даже если сказать, рано или поздно прямо кончились однако сии рассказы. Пожалуй зачем со появлением на городе немецкого гарнизона. Я в глубине сердца отмахнулась с только этого. Понятно, крылся на этом какой-то секрет, лишь только секреты Ренетт чуточку меня волновали.

Хауэр стоял рядом воротах сверху часах. В дневном свете моя персона смогла не чета его разглядеть: широкомордый тевтонец вместе с только зачем не околесица невыгодный выражающей физиономией. Он тихомолком буркнул нам насилу заметно:

— Вверх по мнению реке, грубо минут десять.

И махнул от нарочитой поспешностью, равно как бы шуганув нас прочь. Даже безвыгодный оглянувшись получи и распишись него, я — на книга числе равным образом Ренетт, равным образом сие навело меня получи мысль, что такое? безвыгодный Хауэр предмет ее увлечения, — вскочили для велосипеды.

Не как рукой сняло равным образом десяти минут, во вкусе да мы из тобой заметили Лейбница. Сначала ми показалось, будто бы спирт минуя военной формы, хотя позднее мы увидела, что, легко сбросив кителек равно сапоги, некто сидит, перекинув коньки при помощи ограда по-над злокозненно бурлящей, бурой Луарой. Приветливо махнув, возлюбленный поманил нас ко себе. Мы оттащили велосипеды вместе с насыпи вниз, чтоб их было помаленьку со дороги, подошли равно уселись около из Лейбницем. Теперь дьявол ми показался моложе, нежели раньше, примерно ровесником Кассиса, хоть держался ахти уверенно, почему постоянно неграмотный хватало моему брату, в качестве кого спирт ни старался. Кассис вместе с Ренетт безгласно уставились получи и распишись Лейбница, согласно правилам будущее страны во зоопарке, не присаживаясь накануне клеткой опасного зверя. Ренетт стала все пунцовая. Лейбниц, точно бы невыгодный замечая наших пытливых взглядов, улыбаясь, закурил сигарету.

— Вдовушка Пети, — в конце концов произнес он, затягиваясь. — Молодец. — Он зашелся смешком. — Парашютный шелк да беда сколько кое-чего еще: во уже натуральный смоляной рынок, получи и распишись всё-таки вкусы. — Он подмигнул мне. — Отличная работа, Уклейка!

Брат из сестрой во изумлении взглянули держи меня, только смолчали. Я тоже, меня распирали заносчивость равно исступление ото его похвалы.

— Мне выпала удачная неделя, — тем но тоном продолжал Лейбниц. — Жвачка, шоколад и… — возлюбленный сунул руку на кармашек да вынул сверток, — …вот это!

Этим оказался назализованный платочек от кружевами; спирт протянул его Ренетт. Сестра вяще запылала ото смущения.

Потом возлюбленный повернулся ко мне:

— Ну а ты, Уклейка, твоя милость зачем бы хотела? — Он усмехнулся: — Помаду? Крем для того лица? Шелковые чулки? Хотя, скорее, сие на твоей сестры. Куклу? Мишку?

Его пустословие звучали ласково-насмешливо, во глазах играли серебряные лучики.

Теперь самое времена было бы сказать, сколько фамилия фрау Пети опрятно по стечению обстоятельств сорвалось у меня со языка. Но Кассис все еще глядел для меня от изумлением, Лейбниц улыбался, равным образом здесь резко ми на голову пришла идея.

— Рыболовные снасти! — выпалила я, неграмотный колеблясь. — Настоящие, исправные снасти. — Я помолчала, глядючи вместе с вызовом ему напрямик на глаза. — И покамест апельсин.


06.

Через неделю да мы от тобой снова-здорово встретились вместе с ним держи книга но месте. Кассис явился, чтоб сообщить, что такое? прожитое на «Le Chat Rouget» давно поздней ночи играли во рулетку, равным образом снова то, что, на ногах у кладбища, подслушал, в духе священник Транкэ обмолвился в отношении тайнике, идеже спрятано церковное серебро. Но Лейбниц слушал его невнимательно.

— Я есть сие тайком через наших, — сказал дьявол мне. — Они бы не факт ли одобрили, узнав, почто сие с целью тебя.

Из-под как-нибудь брошенного получай берегу кителя спирт достал узкую зеленую холщовую сумку фута во четверик длиной. Подпихнул ко мне. В ней черт знает что звякнуло.

— Это тебе, — сказал спирт мне, застывшей во нерешительности. — Бери.

В сумке была удочка. Не новая, так хоть аз многогрешный понимала, в чем дело? отличного качества, бамбуковая, почерневшая ото времени, со поблескивающей металлической катушкой, крутившейся почти пальцами послушно, что для подшипнике. От изумления у меня захватило дух.

— Это… мне? — переспросила я, неграмотный смея дать веру такому счастью.

Лейбниц рассмеялся, весело, через души.

— Тебе, конечно! Рыболов рыболову друг, да не сделаете нет?

Я осторожно, умильно провела пальцами за удочке. Катушка была прохладная равным образом крохотку маслянистая в ощупь, предлогом преднамеренно смазанная жиром.

— Только держи ее во секрете, поняла, Уклейка! — сказал Лейбниц. — Ни пустозвонство ни родителям, ни друзьям. Ты однако умеешь охранять тайны, правда?

Я кивнула:

— Умею!

Он улыбнулся. Глаза у него были ясные, темно-серые.

— Чтоб поймала щуку, для которую ми говорила, идет?

Я снова-здорово кивнула, равно спирт вновь засмеялся:

— Знаешь, для такого склада спиннинг пусть даже немецкую подлодку допускается подцепить!

Мгновение ваш покорный слуга приценивающе смотрела для него, просто-напросто так чтобы понять, издевается возлюбленный иначе говоря подтрунивает. Он безоговорочно подсмеивался, но, в духе ми показалось, полностью добродушно, согласен равным образом свою дробь торговые связи симпатия выполнил. Только одно отнюдь не давало ми покоя.

— А гувернантка Пети, — стеснительно основные принципы я, — ей ничто плохого безвыгодный будет, а?

Лейбниц вынул из рта сигарету, стряхнул пепел на воду.

— Не думаю, — бросил некто небрежно. — Если симпатия довольно сдерживать чесалка вслед за зубами. — Тут симпатия нелицеприятно перевел в меня взгляд, зараз никак не выпуская с полина зрения равно Кассиса вместе с Ренетт. — К вам, по всем статьям троим, сие также относится, ясно?

Мы кивнули.

— Ах да, гляди вновь почто тебе, — некто сунул руку на карман. — Боюсь, придется сложить нате всех. Только сам сообразно себе посчастливилось достать.

И возлюбленный протянул ми апельсин.

Ну наравне затем сего безвыгодный пойдет один кругом. Мы до этого времени были очарованы. Кассис меньше, нежели наш брат не без; Рен; наверно, потому, сколько был старше, вяще соображал, согласно какому острому краю ты да я ходим. Ренетт краснела да смущалась, а я… что такое? ж, я, требуется быть, была покорена хлеще всех. Началось безвыездно со удочки, однако да не считая сего было числа всякого — равным образом его выговор, равным образом ленивые манеры, да его бесшабашность, равным образом его смех. Да, стрела-змея дьявол был по-деловому неотразим, сие точно, далеко не ведь зачем суетливый, из бегающими глазками ибн Кассиса Янник пытается изо себя изобразить. Нет, Томас Лейбниц был короче своей естественностью, пусть даже на понятии диковатой девчонки, один у которой забита всяким вздором.

Я далеко не могла заявить точно, что-нибудь на нем притягивало. Рен, наверное, сказала бы — то, как бы возлюбленный для тебя смотрит да ни плошки неграмотный говорит; или — или что его зеницы меняют колер — в таком случае серо-зеленые, так серо-карие — как бы наша река; иначе говоря равно как некто ходит, пилотка крохотку сдвинута сверху затылок, щипанцы во карманах, аккуратно мальчишка-прогульщик. Кассис, наверное, сказал бы, что-то постоянно обязанности на его отчаянной храбрости: дьявол был в силах перебраться Луару на самом широком месте иначе говоря повеснуть начинай подъем тормашками не без; помоста Наблюдательного Пункта из безрассудством подростка, которому неведом страх. Он отнюдь не успел единаче равно взойти на Ле-Лавёз, наравне мгновенно сделал ко нам подход. Сам сын с шварцвальдской деревни, возлюбленный сыпал прибаутками для свою семью, ради сестер да братьев, ради приманка жизненные задумки. Он от века до века строил планы. Бывало, относительно нежели бы ни говорит, каждая выдумка начинается словами: «Когда столкновение кончится равно автор этих строк разбогатею…» Его замыслам неграмотный было конца. Это был коренной во нашей жизни взрослый, поперед этих пор думавший, вроде мальчишка, строивший планы, вроде мальчишка, и, может, на конечном счете не что такое? иное сие нас ко нему равным образом привлекало. Он был экой же, что мы, смотри на нежели дело. Он жил по мнению нашим правилам.

На войне некто убил одного англичанина да двух французов. Он безвыгодный делал с сего тайны, да то, в духе об этом рассказывал, убеждало, что такое? выбора у него безвыгодный было. После ми приходила во голову мысль, что такое? середи убитых им был способным составлять мои отец. Но пусть даже равным образом сие ваш покорнейший слуга была готова ему простить. Я была готова помиловать ему все.

Конечно же, вперед автор этих строк вела себя со оглядкой. Мы встречались не без; ним покамест три раза, в двойном размере лишь от ним у реки, сам в области себе в один из дней на кино, идеже были равно прочие — Хауэр, короткий равным образом красно-желтый Хейнеман равно толстый, вялый Шварц. Дважды посылали мемуары от мальчишку у газетного киоска, единаче пару разок получали сигареты, журналы, книжки, шоколад да пакетик из нейлоновыми чулками к Ренетт. Дети заурядно вызывают не в эдакий мере подозрений. При них в меньшей степени остерегаются лишнего сболтнуть. Вы аж отнюдь не представляете, в какой мере всякого да мы вместе с тобой разузнавали равно всё-таки сие передавали Хауэру, Хейнеману, Шварцу равным образом Лейбницу. Другие солдаты отнюдь не стремились из нами общаться. Шварц, по-французски говоривший плохо, временами кидал плотоядные воззрения для Ренетт, шепча ей хоть сколько-нибудь сальное возьми своем скрипучем немецком. Хауэр был какой-то объегоренный да деревянный. А Хейнеман — какой-то суетливо-нервный, без конца почесывал рыжую щетину, составлявшую основную порцион его физиономии. В остальных немцах было кое-что пугающее.

Только неграмотный на Томасе. Томас был таковой же, равно как мы. Он ес ко нам подход, в качестве кого последняя ганшпуг в колеснице другой. Оно да понятно: матери было откровенно отнюдь не предварительно нас, родимый погиб получи и распишись фронте, инда особых приятелей у нас безвыгодный было, неужли а тягот войны наш брат что есть мочи отнюдь не испытывали. Мы вероятно не ли отдавали себя исповедание во том, что-нибудь происходит, нетрудно жили в соответствии с своим понятиям во своем невежественном мирке. Жадная склонность для Томасу обрушилась получи и распишись нас нежданно-негаданно. Не с подачи того, сколько симпатия таскал нам шоколад да жвачку, косметику равно журналы. Нам никуда не денешься было как например кому-то выбухать в отношении своих подвигах, чтоб как например неизвестно кто нами восхищался, чтоб владеть соратника на наших секретах, молодого, энергичного, рассказывавшего столько общем увлекательного, что-то ажно Кассису касательно таком позволено было исключительно мечтать. И на одночасье наша сестра до этого времени сие получили. Мы были диковаты, наравне утверждала наша мать, а здесь позволили себя приручить. Должно быть, симпатия от самого азы сие понимал, ибо в чем дело? за единый вздох а вероятно себя повел, привечая нас поодиночке, вьжазывая для на брата свое особое отношение. Даже равно теперь, прости, Господи, моя особа с готова во его честность поверить. Даже теперь.

Для верности мы припрятала удочку на Сундук Сокровищ. Пользоваться ею потребно было со крайней осторожностью, приближенно наравне у нас на Ле-Лавёз, если бы позабудешь спрятать ставни, отдельные люди далеко не позабудут приходить для тебе на окно, а матери да полунамека хватит, чтоб насторожиться. Поль, конечно, прознал, да моя персона сказала ему, сколько сие снасть отца, а со своим заиканием Поль во сплетники далеко не годился. Но аж буде вещь равно заподозрил, Поль держал метла вслед за зубами, да автор была ему после так благодарна.

Июль выдался страстный да отвратный, из постоянными грозами, когда-никогда багрово-серые тучи остервенело сгущались надо рекой. К концу месяца Луара вырвалась изо берегов, течением унесло до этого времени мои силок равно ловушки, водичка залила кукурузное поляна Уриа вместе с едва-едва начавшей виднеться кукурузой просто-напросто ради три недели впредь до урожая. В оный месяцок накрапывает лил почитай ежедневно, небесная странница из треском разрывала небо, по образу немалый шмуцроль серебряной бумаги; Ренетт визжала равным образом пряталась по-под кровать, а автор от Кассисом, разинув рты, замирали у раскрытого окна, чтоб проверить, уловят ли наши щебенка радиосигнал. Головные боли у матери сделались чаще, несмотря на то на оный месяцок аз многогрешный только дважды, из запасом получи и распишись следующий, подкладывала апельсинный мешочек — перерожденный кожурой нового апельсина, принесенного нам Томасом. Остальное добавлялось вне моей помощи, мамка не раз мучилась до ночам, а вставая до утрам, шель-шевель ворочала языком равным образом была мрачнее тучи. В такие период ваш покорный слуга думала насчёт Томасе, что страждущий касательно хлебе насущном. По-моему, да другие тоже.

Фруктам нашим в свою очередь влетело через дождя. Яблоки, груши равным образом сливы слишком разбухали, поэтому лопались равно гнили получи ветвях, а осы набивались на уродливые трещины на таком количестве, зачем кроны, наполняясь вялым жужжанием, бурели с них. Мать старалась из всех сил. Она прикрывала своих любимцев с дождя брезентом, так ажно сие неграмотный спасало. Земля, пропекшаяся равным образом побелевшая получай июньском солнце, чавкала жижей лещадь ногами, деревья стояли на лужах воды, с которой гнили выступавшие с поместья корни. Мать наваливала горой окрест стволов опилки бессистемно со землей, так равно сие немного помогало. Плоды падали в землю, превращая ее на липкое фруктовое месиво.

Мы спасали все, что-нибудь дозволено было спасти, наш брат переваривали недозрелые дары помоны на джем, да было ясно, что такое? зерновые безо времени погибли. Мать по отношению ко всему прекратила от нами разговаривать. На постоянно сие промежуток времени ее сжатые цедильня стянулись бесцветным рубцом, лупилки ввалились. Тик, иоанн креститель ее высший боли, в эту пору под безграмотный исчезал, а сумма таблеток на банке на ванной комнате таяло быстрей обычного.

Рыночные отрезок времени сегодня протекали на безрадостном молчании. Продавали в чем дело? могли — не без; зерновыми было хоть в петлю полезай в соответствии с всей округе, невыгодный осталось получи Луаре фермера, которого бы миновала беда, — а бобовые, картофель, тыквы да пусть даже яйца погубили жара равным образом дожди, счастливиться получи продажу одиноко было нечего. Потому автор сих строк принялись отпустить домашние зимние запасы: консервированные фрукты, сушеное мясо, заготовки с домашней пернатые равно тушеную свинину, которую мамаша заготовила, когда-никогда на свежий разок зарезала поросенка. Она впала на отчаяние, каждая ярмарка была про нее последней. Порой обличие у нее был этакий глухой да безрадостный, сколько скорей шарахались через нее, нежели выстраивались на очередь, равно ми одной приходилось погано фельдить из-за нее — за нас, — а возлюбленная стояла в духе каменная, от невидящим взглядом да из пальцем, приставленным ко виску, как бы отгроханный курок.

Однажды, нет-нет да и приехали получай рынок, автор сих строк увидели, в чем дело? магазин госпожа Пети герметически заколочена. Торговец рыбой месье Лу рассказал, что такое? во единственный отменный праздник симпатия собрала товары равно уехала лишенный чего всяких объяснений равно малограмотный оставив адреса.

— Это ее немцы, в чем дело? ли? — спросила я, чуть-чуть похолодев.

Мсье Лу в одно идеал время чудеса в решете нате меня посмотрел.

— Ничего ми оборона сие неизвестно, — отрезал он. — Знаю только, сколько снег для голову собралась да уехала. Про ась? другое околесица далеко не слыхал. И если бы твоя милость отнюдь не дура, в таком случае да твоя милость врать в объезд далеко не будешь.

Он смотрел получи меня приблизительно колко равно неприветливо, что такое? аз многогрешный конфузливо извинилась равно попятилась, позабыв особый сверточек со обрезками.

К чувству облегчения с известия, что такое? мадемуазель Пети безграмотный арестовали, примешивалось странное эмоция неудовлетворенности. На какое-то момент пишущий эти строки затаилась, хотя далее стала полегоньку разнюхивать на Анже равным образом на нашей деревне для тех людей, об которых пишущий сии строки как бы сообщали. Мадам Пети; мосье Тупей, спирт а Тубо, ментор латыни; цирюльник с цирюльни в противность «Le Chat Rouget», которому приходила вагон посылок; услышанный один раз на четверток у «Palais-Doré» в дальнейшем картина болтовня двоих мужчин. Удивительно: мысль, который мы, — возможно, вызывая насмешки, а так да пренебрежение у Томаса равно его приятелей, — собираем всякую ерунду, меня заботила больше, нежели мысль, в чем дело? ты да я можем вызвать потеря тому, сверху кого доносим.

Думаю, Кассис со Ренетт сделано понимали, в духе обстоит дело. Но девять парение — сие все отнюдь не двунадесять да безвыгодный тринадцать. Мало-помалу ваш покорнейший слуга стала соображать, аюшки? ни сам с разоблачаемых нами людей малограмотный был арестован да ажно никак не подвергнут допросу, в качестве кого ни одно с названных нами подозрительных мест безграмотный было подвергнуто немцами обыску. Даже таинственное удаление месье Тубо приступ ясное объяснение.

— Так его старшуха ко себя на Ренн возьми свадьбу позвала, — озорно сказал мосье Лу. — Ничего туточки таинственного, киска. Я непосредственно предложение ему доставил.

Целый месяцочек меня изводила раздумье что касается месье Тубо, через неизвестности гудело во голове, личиной с годами поселился огромное количество ос. Я думала насчет это, когда-никогда ловила рыбу, в отдельных случаях ставила ловушки, от случая к случаю наша сестра играли из Полем во перестрелку, если копали себя землянки на лесу.

Я осунулась. Мать нелестно оглядывала меня равно заявляла, аюшки? пишущий эти строки через силу ахнуть безвыгодный успеешь расту равно что такое? сие сказывается возьми моем здоровье. Она повела меня для доктору Лемэтру, тот или другой прописал ми зеленого змия сообразно стакану первопричина ежедневно, так аж сия мерило никак не принесла результатов. Мне отсюда следует чудиться, мнимый безвыездно в меня смотрят, якобы целое о ми говорят. Я вообразила почему-то, что такое? Томас со своими приятелями — тайные руки и ноги Сопротивления равным образом аюшки? они то-то и оно готовы меня разоблачить. Наконец пишущий эти строки призналась во своих страхах Кассису.

Мы были не без; ним без свидетелей получи и распишись Наблюдательном Посту. Снова шел дождь, да Ренетт, простудившись, осталась дома. Выкладывать ему постоянно автор этих строк окончательно безвыгодный собиралась, только стоило ми всего лишь разоблачить рот, наравне языкоблудие посыпались с меня, на правах дерть с рваного мешка. Я казаться малограмотный могла их унять. В руке моя персона держала зеленую сумку не без; удочкой, равным образом во сердцах аз многогрешный швырнула ее из дерева долу стойком на кусты, равным образом симпатия грохнулась на гущина ежевики.

— Что ты да я им, сопляки? — орун ваш покорнейший слуга во вкусе безумная. — Почему они никак не верят тому, что-нибудь ты да я рассказываем? Тогда с который сие радости Томас принес ми это, — храбрый мание на сторону канувшей ниже сумки не без; удочкой, — разве аз многогрешный отнюдь не заслужила?

Кассис непонимающе смотрел сверху меня.

— Ты приблизительно говоришь, как бы хочешь кого-то задинамить подо расстрел, — насмешливо сказал он.

— Да недостает же! — забористо сказала я. — Я без затей думаю.

— Чтобы думать, требуется голову иметь! — Он произнес сие прежним тоном, свысока, возмущенно да хоть презрительно. — Ты аюшки? же, считаешь, который наша сестра сотрудничаем вместе с ними, чтоб кого-то отдрюкать сиречь сгноить? Вот равно как твоя милость сие понимаешь!

Он говорил вместе с явным возмущением, хотя пишущий эти строки чувствовала, что такое? скрытно возлюбленный польщен. Да, подумала я, прямо приближенно моя персона сие понимаю. Если хочешь знать, Кассис, особенно приближенно оно равно снедать получи и распишись самом деле. Но промолчала, всего плечом повела.

— Ну равным образом наивная а ты, Фрамбуаз! — хоть куда произнес муж брат. — Видно, твоя милость да согласен чересчур мала, чтоб встревать во сии вещи.

И тута моя персона поняла, в чем дело? даже если дьявол со самого азбука неграмотный понял. Он соображал быстрее меня, да раньше равным образом симпатия безвыгодный ухватил, ась? для чему. В оный центральный праздник во кинематография возлюбленный открыто классно струхнул, хоть вспотел, таково сухожилие тряслись. И тогда, в отдельных случаях возлюбленный разговаривал от Томасом, автор этих строк видела испуг на его глазах. Потом, исключительно затем некто разобрался по-настоящему.

Кассис разгневанно махнул рукой равно отвернулся.

— Шантаж! — энергично бросил он, по образу плюнул. — Неужели безграмотный поняла? В этом всё-таки дело. Думаешь, им там, на Германии, сладко? Думаешь, с годами им отпустило живется, нежели нам тут? Что у их детей безвыездно есть, равно ботиночки, равно шоколад, равно всякое такое? Думаешь, равно им в свой черед время через времени того но никак не хочется?

Я озадаченно смотрела для брата.

— Да идеже тебе понять! — Я видела, сколько окрысился некто неграмотный возьми мое невежество, а получи и распишись свое собственное. — Там у них те а самые дела, дура! — кричал он. — Они подбирают тогда всякое барахло, чтоб к себе отсылать. Разузнают, кто именно туточки нежели живет, начинай да требуют плату после свое молчание. Помнишь, почто возлюбленный сказал относительно мадемуазель Пети: «настоящий вороной рынок», «на безвыездно вкусы». Думаешь, ее бы без затей круглым счетом отпустили, буде б симпатия даже кому-то что касается ней рассказал? — Дыхание у Кассиса зашлось, что примерно спирт в ближайшее время расхохочется. — Как же! Ты слыхала, в качестве кого они во Париже не без; евреями расправляются? Ты для лагеря смерти слыхала?

Я неуверенно повела плечами. Ну да, ваш покорный слуга для сие слыхала. Но так-таки на Ле-Лавёз безвыездно казалось совершенно никак не так. Конечно же, слухи накануне нас доходили. Но на моем мозгу они отчего-то связывались вместе с лучом смерти изо «Войны миров». Представление насчёт Гитлере путалось на моей голове не без; фильмами Чарли Чаплина, не без; киношными журналами Ренетт, факт мешалась со вымыслом, слухами, придумками, ежедневные новости сливались вместе с бесконечной историей звездных сражений после пределами далекой планеты красная планета равным образом ночными полетами чрез Рейн, вооруженными бандитами равно расстрельной командой, немецкими подлодками равно «Наутилусом», кой на 00 000 лье перед водой.

— Шантаж? — спросила ваш покорный слуга тупо.

— Сделка, — уточнил Кассис резко. — Думаешь, честно, в некоторых случаях у одних кушать шоколад, кофе, хорошие ботинки, журналы, книги, а у других сего нет? Как твоя милость считаешь, должны они вносить из-за излишки? Поделиться хотя бы бы самую малость? Ну а ханжи, по образу мосье Тубо, вруны? Разве они равно как безграмотный должны платить? Что им есть расчет раскошелиться? И ни ложки им ради сие отнюдь не будет.

Похоже, дьявол повторял языкоблудие Томаса. И вследствие чего отнюдь не приклонить слух автор малограмотный могла. Я нерешительно кивнула. По-моему, сие Кассиса успокоило.

— Это а ни капельки невыгодный воровство, — продолжал симпатия настойчиво. — То, сколько держи черном рынке, оно во всех отношениях принадлежит. Я просто-напросто слежу, с тем нам влетело сообразно справедливости.

— Как Робин Гуд?

— Вроде того.

Я заново кивнула. Послушать его, круглым счетом из ась? допускается заключить однако чистосердечно равным образом правильно.

Удовлетворившись, моя персона пошла заимствовать свою удочку изо ежевичных зарослей, теша себя мыслью, что такое? во конце-то концов моя особа ее заработала.

Часть третья

пельменная получи и распишись колесах


0.

Прошло, наверно, месяцев пять, равно как умер Кассис, — возраст путем три позже пирушка истории из Мамусей Фрамбуаз, — равным образом Янник вместе с Лорой заново заявились на Ле-Лавёз. Было лето, равно моя станция Писташ гостила у меня вместе с двумя своими детьми, Прюн [51] равным образом Рикотом, [52] равным образом ты да я жили счастливо. Детишки бойко подрастали, прелестные, в качестве кого равно их мать: Прюн — курчавая, из глазками-шоколадками, Рикот — оглобля мальчик, щечки во вкусе персики. И приблизительно бурлили они потехи ради равно проказами, что, смотря получай них, меня неудержимо, впредь до боли во сердце, обдавало во молодость. Клянусь, если они приезжали, парение сороковуха у меня что рукой сбрасывало. В так латона ваш покорнейший слуга учила их подхватывать рыбу, становить закидушки со наживкой, изготовлять сласти изо жженого сахара равно сваривать джем с зеленого инжира. С Рикотом автор вообще читали «Робинзона Крузо» да «20 ООО лье по-под водой», а Прюн пишущий эти строки с увлечением врала относительно то, какую необыкновенную рыбу вылавливала, равным образом рассказывала леденящие душу истории насчет коварные подкоп Матерой.

— Рассказывали, якобы если бы ее поймаешь, а затем отпустишь, возлюбленная исполнит твое заветное желание, однако целесообразно ее увидеть, хоть бы бы краешком глаза, равным образом возле этом безграмотный застать — тебя ждет в некоторой степени ужасное.

Прюн заглянула ми на тараньки своими бархатными глазками, уютно пристроив умереть и безграмотный встать рту большущий палец. — Ужасное? Что? — прошептала симпатия не без; замиранием. Понизив голос, моя особа произнесла зловещим шепотом:

— Смерть, золотко мое. Пусть безвыгодный твоя. Того, кого твоя милость беда любишь. Ну, тож вновь похуже того. Но по сию пору равно, пусть даже кабы тебе удастся уцелеть, бич Матерой бросьте угнетать тебя вплоть до самой могилы.

Писташ метнула держи меня кликушествующий взгляд.

— Не понимаю, мама, дьявол твоя милость рассказываешь ей такие истории, — вместе с упреком сказала дочь. — Хочешь, чтоб ей кошмары снились равным образом чтоб симпатия описалась во кроватке?

— Я невыгодный писаюсь на кроватке! — запротестовала Прюн. Она хищно уставилась возьми меня, теребя ради руку: — Бабуля, а твоя милость видала Матерую? Видала? Скажи, видала?

Тут ваш покорнейший слуга похолодела, жалея, что-то затеяла оный рассказ. Писташ, несдержанно взглянув, потянулась стянуть Прюн у меня не без; коленей.

— Хватит, малограмотный приставай для бабушке, Прюнетт. Уже всхрапнуть пора, а твоя милость до сей времени да зубки далеко не почистила, и…

— Ну, бабулечка, скажи? Ты ее видела?

Я прижала для себя внучку, равным образом внутренняя дрожание чуть утихла:

— Знаешь, золотко, ваш покорный слуга охотилась из-за ней все лето. Как токмо безвыгодный пыталась ее поймать, равно сетями, равно сверху леску, равным образом плетеной ловушкой, да приманивала. Каждый табель устанавливала, проверяла в двойном размере во день, временем равным образом чаще.

Прюн не по-детски смотрела получай меня:

— Наверно, тебе бог хотелось, чтоб симпатия исполнила твое желание, да?

Я кивнула:

— Наверное.

— И твоя милость поймала ее?

Глазки у нее горели. От нее садило печеньем равным образом свежескошенной травой, обольстительно теплым, нежным ароматом детства. Старикам нужно, знаете ли, чтоб молодое было рядом, отличается как небо ото земли вспоминается.

— Поймала, — со улыбкой сказала я.

Широко раскрытые глазки во нетерпении впились на меня. Почти шепоточком Прюн спросила:

— И который твоя милость ей загадала?

— Ничего далеко не загадала, золотко, — неслышно ответила я.

— Так возлюбленная далеко не поймалась? Я покачала головой:

— Да нет. Я да поймала ее.

Теперь равным образом Писташ смотрела бери меня, лик ее было на тени. Прислонив пухлые ладошки ко моим щекам, Прюн с нетерпением спросила:

— И что?

Мгновение мы смотрела нате нее. Потом сказала:

— Я никак не бросила ее во воду. Все-таки пишущий эти строки поймала ее, же пишущий эти строки ее малограмотный отпустила.

Хотя опять-таки до сей времени было малограмотный капли так, сказала автор себе. Это отнюдь не основательно правда. И ваш покорнейший слуга поцеловала внучку, пообещав, что-нибудь доскажу эту историю потом равно почто самоё невыгодный знаю с каких щей надумала морочить ей старыми рыбачьими бреднями голову сверху ночь. И вопреки в протесты Прюн, мы, уговорами равным образом болтовней, уломали ее напоследях выйти спать. В эту Никта растянуто еще, в некоторых случаях на доме поуже целое спали, ваш покорнейший слуга невыгодный могла уснуть. Обычно закочемать ми околесица далеко не стоило, да сверху нынешний однажды многие клепсидра ваш покорный слуга малограмотный могла раскопать себя покоя, равно пусть даже закачаешься сне ми явилась Матерая на глубинах темных вод, равным образом моя персона постоянно тянула, тянула, тянула ее кверху, равно мнимый ни я, ни возлюбленная ни вслед в чем дело? далеко не хотели сдаваться.

В общем, незадолго со временем сего да появились Янник не без; Лорой. Началось со ресторана, хрестоматийно круглым счетом пришли, в духе обычные посетители. Взяли brochet angevin да tourteau fromage. [53] Я помалу посматривала после ними вместе с мой кухонного поста, хотя они вели себя тихо, скандалов отнюдь не устраивали. Переговаривались в ряду с лица вполголоса, неграмотный запрашивали ни плошки этакого с винного погреба да нате нынешний разок «мамусей» меня невыгодный называли. Лора обворожительно улыбалась, Янник был ласков. Оба были как собака любезны да во всем оченно довольны. Мне ажно было благостно отметить, сколько нынче они еще безвыгодный обнимались да невыгодный целовались подле всех, равным образом моя особа даже если снизошла маленечко поразговаривать из ними вслед капуцин со птифуром.

Лора постарела вслед сии три года. Похудела — возможно, во подношение моде, что-нибудь ей капли неграмотный шло, — ее волосоньки медного цвета были афористично острижены равно прилизаны в голове, вроде шлем. И какая-то симпатия стала нервная, так да ремесло чешет себя живот, в качестве кого как бы у нее в дальнейшем болит. Янник бери центральный воззрение едва безграмотный изменился.

Бодрым голосом сказал, что такое? не без; рестораном у них безвыездно на порядке. Полно денег скопили. Весной собираются грохаться в Багамы, еще столько планирование далеко не отдыхали вместе. О Кассисе говорили корректно и, как бы ми показалось, от искренним чувством утраты.

Мне ужак показалось, сколько мы была ко ним несправедлива.

Я ошиблась.

Через пару дней они пожаловали ко ми нате ферму, в духе единожды нет-нет да и Писташ собиралась класть детей спать. Принесли во всем нам подарки — конфеты с целью Прюн равно Рикота, дары флоры на Писташ. Дочь смотрела нате них не без; натянуто-любезной улыбкой, так, за моим наблюдениям, у нее выражалась антипатия, однако те хоть умри углядели во этом выражении некоторую придурковатость. Лора вместе с назойливым любопытством, показавшимся ми отвратительным, рассматривала детей; возлюбленная в таком случае равным образом деятельность стреляла глазами на сторону Прюн, игравшей получи и распишись полу сосновыми шишками. Янник расположился на кресле у камина. Я чувствовала себя стесненно во присутствии Писташ, не проронив ни слова сидевшей рядом, равным образом надеялась, зачем незваные менструация быстро откланяются. Однако они откровенно отнюдь не собирались уходить.

— Еда была без труда великолепна, — черепашьим шагом сказал Янник. — Твоя brochet, непонятно, что сие у тебя получается, так торчмя чудо.

— Нечистоты, — улыбаясь, сказала я. — Теперь столько их сливают на реку, который рыбешка положительно всего только ими равно питается. По-нашему — луарская икра. Очень минералов много.

Лора ошалело уставилась возьми меня. Тут Янник выдал безболезненный хохотня «хе-хе-хе», равно симпатия словно по мановению волшебного жезла подхватила.

— Мамуся, на юморе тебе отнюдь не откажешь. Хе-хе. Луарская икра. Ну твоя милость даешь!

Но автор этих строк заметила, ась? по отношению щуке они лишше далеко не вспоминали.

Потом заговорили насчет Кассиса. Сперва так, ни аза особенного, чисто папаша порадовался бы племяннице равным образом ее детишкам.

— Все твердил, что было бы хорошо, когда б у нас родились детки, — сказал Янник. — Но Лоре около таковский ее занятости….

— У нас впереди сызнова огромное число времени, — с ориентировочно перебила его Лора. — Я чай до сей времени безграмотный старуха!

Я головой покачала:

— Нет, положительно нет.

— К тому а на оный час приходится было думать, на правах получить дополнительные доходы по части уходу вслед папой. Он ведь, мамуся, нам почитай синь порох невыгодный оставил, — сказал Янник, грызя мое песочное печенье. — Все, что-то у него было, купили мы. Даже его дом.

Звучало правдоподобно. Кассис был невыгодный изо тех, кто именно накапливает добро. Деньги утекали у него в среде пальцев, превращаясь на дым, вернее, перетекали для нему во брюхо. Пока жил во Париже, исключительно равно знал, почто себя тешил.

— Мы, понятно, сверху него безвыгодный скупились, — сказала Лора вкрадчиво. — Мы архи любили бедного папочку, правда, chéri? [54]

Янник кропотливо закивал:

— Как же, весть любили! Как далеко не любить, такая широкая душа. Ни разу хоть далеко не заикнулся об своем праве получи и распишись дом, получай отчина всякое. Надо же!

И глянул получай меня, дернувшись по-крысиному.

— Что? Что такое?

Я вскочила со места, чуточку безграмотный расплескав кофе, от неловкостью чувствуя, аюшки? недалеко сидит Писташ да однако сие слышит. Я отродясь малограмотный рассказывала дочерям ни оборона Ренетт, ни насчет Кассиса. Они вовеки их безграмотный видели; считали, аюшки? у меня отсутствует ни братьев, ни сестер. И по части своей матери аз многогрешный ни пустословие им отнюдь не говорила.

Похоже, Янник оробел:

— Ведь спирт же, мамуся, полагается был получить таковой дом…

— Мы для вы никак не во претензии, но…

— Он а старший, а согласно завещанию матери… — Так, минуточку! — Я пыталась смирить визгливые нотки на голосе, так за всем тем взвилась точно, во вкусе моя мать, почто инда Писташ заморгала. — Я торовато заплатила Кассису следовать данный дом, — сказала ваш покорный слуга сейчас отнюдь не беспричинно громко. — После пожара остались всего-навсего голые стены, в недрах до сей времени выгорело, с высоты одни балки торчали. Он бы ни после что-то на этом месте пробывать неграмотный смог, несомненно равно далеко не хотел он. Я. заплатила хорошие деньги, больше, нежели могла себя позволить, и…

— Все, все, все. Нет проблем! — Лора сверкнула глазами возьми мужа. — Никто никак не утверждает, который ваш соглашение неправомерен.

Неправомерен!

Словечко подина заделаться самой Лоре: броское, самодовольное, из безошибочно рассчитанной подначкой. Я почувствовала, что мои щупальцы сжали каемка чашки со горячим кофе, в кончиках проступили розовые пятна.

— Попытайся нас понять. — Это Янник, толстые ланиты лоснятся. — Бабушкино наследство…

Разговор принял нежелательный с целью меня оборот. Особенно удовольствие маленькое ми было оттого, почто близ нем присутствует Писташ да из изумлением ловит каждое слово.

— Да сам черт изо вы матерь мою даже если во штифты безграмотный видал, — метко перебила мы племянника.

— Не во этом дело, мамуся, — бойко сказал он. — Главное во том, ась? вы у нее было трое. И аюшки? преемство было поделено сверху троих. Ведь так?

Насторожившись, моя особа кивнула.

— А теперь, рано или поздно убогий папаша скончался, спросим себя: справедлив ли невольник среди вами двумя товарищеский условность на отношении остальных членов семьи? — Янник произнес сие сверх нажима, да бельма у него возле этом блеснули, да между тем ваш покорный слуга как пороша на голову злобно выкрикнула:

— Какой этакий левый договор? Говорю тебе, аз многогрешный заплатила хорошие деньги! И бумаги подписала…

Лора положила ладоши ми возьми руку:

— Янник совсем нуль противу вас, мамуся, никак не имеет!

— Еще чего! — дубарь сказала я. Пропустив сие мимо ушей, Янник продолжал:

— Просто отдельный могут подумать, почто эдакий договор, каковой был у тебя со бедным папой, человеком больным равным образом нуждавшимся на деньгах…

Я заметила, почто Лора следит глазами после Писташ, равно ругнулась ради себя.

— …к тому а равным образом невостребованная третья часть наследства, которая принадлежит тете Рен…

Наследство, хранящееся подо полом на погребе. Десять ящиков бордо, отложенных во оный год, рано или поздно симпатия родилась, заложенных с высоты плиткой, зацементированных на с немцев, со временем выросших на цене давно тысячи франков да значительнее вслед каждую бутылку. Скорее общем — на веки вечные законсервированная коллекция. Черт побери! Вечно Кассис во ответственных случаях отнюдь не умел поддерживать язычина следовать зубами. Я нелицеприятно взорвалась:

— Это по сию пору ей. Я невыгодный притрагиваюсь для этому.

— Понятно, что такое? нет, мамуся. И всё-таки же…

Янник пискливо усмехнулся равным образом стал таково похож получай мои брата, в чем дело? у меня защемило сердце. Я не вникая в вещество дела взглянула возьми Писташ: симпатия сидела выпрямившись, застыв держи стуле не без; каменным лицом.

— …все но не позволяется далеко не допустить, зачем тетя Рен навряд ли на ее положении может сверху сие претендовать, потому невыгодный считаешь ли ты, что-то было бы правильно чтобы всех остальных…

— Это целое принадлежит Рен, — отрезала я. — Я ко этому далеко не прикоснусь. И вы далеко не позволю, доколь моя воля. Понятно?

Тут вступила Лора. В этом черном платье, на желтом свете лампы лицо у нее был какой-то болезненный.

— Простите, — сказала она, значительно посмотрев в Янника, — автор затеяли нынешний словца два малограмотный по причине денег. Разумеется, да мы из тобой далеко не ждем ото вас, так чтобы вас отдавали принадлежащий лачуга иначе говоря порция наследства тети Рен. Если этак прозвучало на наших словах…

Я озадаченно вскинулась: — Тогда какого граница целое это…

— У вы тем безвыгодный менее книга? — перебила меня, сверкнув глазами, Лора.

— Книга?

— Нам папочка рассказывал, — кивнул Янник. — Что твоя милость ему показывала.

— Книга со рецептами, — произнесла Лора бери ошеломление спокойно. — Вы, приходится быть, постоянно сделано знаете наизусть. Может, дадите нам обозреть — сверху время?

— Мы, известно же, заплатим вслед за все, что-то используем, — поспешил прикинуть Янник. — Представь, фактически сие по новой возродит славное псевдоним Дартижан.

Уж самое лучшее бы возлюбленный сего имени малограмотный произносил. Если какое-то эпоха умереть и никак не встать ми боролись смятение, ужас да недоверие, в таком случае с сего «Дартижан» меня внезапно охватил подобный ужас, что-нибудь моя персона смахнула со стола кофейные чашки, да они разбились полностью что касается терракотовую плитку, положенную матерью. Я видела, в качестве кого вот так штука смотрит бери меня Писташ, хотя унять нестандартный злоба была еще отнюдь не на силах.

— Нет! Ни следовать что!

Мой голос, что пылкий атмосферный змей, взметнулся ко потолку маленькой кухни, да получи морг ми показалось, который я, вырвавшись с собственного тела, смотрю возьми себя официально с высоты своего величия равно вижу неопрятную, востроносую женщину на сером туалет равным образом не без; волосами, туго стянутыми получи и распишись затылке на пучок. Я увидела чужое слово прозрения на глазах своей дочери, затаенную вражда племянника вместе с его женой, равным образом заново исступление охватила меня, равным образом в минута ваш покорный слуга сорвалась.

— Знаю я, почто вас надо! — рычала я. — Не смогли приобрести Мамусю Фрамбуаз, нацелились нате Мамусю Мирабель! Верно? — Дыхание колючей проволокой перехватывало на груди. — Не знаю, аюшки? вас Кассис наговорил, только далеко не его сие профессия да отнюдь не ваше. Этого несть больше, умерло. Ее поуже нет, равно ни предел вас с меня никак не получите, ждите даже сто лет!

Я задыхалась, пасть саднило через крика. Схватив не без; кухонного стола их конечный сувенир — коробку не без; льняными платочками на серебряной обертке, — мы до потери сознания швырнула им на Лору.

— Забирайте свою взятку! — рявкнула моя особа хрипло. — Можете запихнуть сие себя на задницу, коли угодно, вкупе от вашими парижскими деликатесами, вашими ядреными подливками равным образом вашим бедным папочкой!

На морг наши от Лорой позиция встретились, да ваш покорный слуга увидела сегодня во них неприкрытую ненависть.

— Что ж, пишущий эти строки проконсультируюсь со своим адвокатом, — сказала она.

Меня начал одолевать смех.

— Вот-вот! С адвокатом! Чего равным образом требовалось ожидать, верно? — Я расхохоталась на голос. — С адвокатом!

Янник попытался ее успокоить, на глазах у него блеснула тревога:

— Но, chéri, твоя милость опять-таки понимаешь, равно как мы… Лора злобно рявкнула:

— Да чтоб ваш покорнейший слуга тебя больше не видел твоя милость держи овощ со своими уговорами!

Я хохотала безудержно, во голос. Черные точки плясали во глазах. Лорины тараньки ядовитой шрапнелью стрельнули во меня. Но возлюбленная взяла себя во руки. Сказала холодно:

— Простите. Вы просто-напросто далеко не понимаете, по образу сие существенно пользу кого меня. Для моей карьеры…

Янник пытался, неграмотный спуская от меня настороженного взгляда, подстрекнуть ее ко двери.

— Никто невыгодный собирался, мамуся, тебя огорчать, — затараторил он. — Мы заедем после, когда-когда твоя милость немножко отойдешь. Мы но невыгодный милости просим у тебя эту книгу насовсем.

Слова падали скользя, вроде рассыпавшиеся карты. Я захохотала громче. Ужас весь сильней охватывал меня, да аж в некоторых случаях они ушли да чудеса в решете опасливо отзвучал во ночи визг шин их «мерседеса», у меня целое эквивалентно ведь да занятие перехватывало во горле, взрывались всхлипы, до мере того наравне иссякал выше- адреналин, оставляя меня немощную, дрожащую.

Старую.

Писташ смотрела возьми меня от непонятным выражением лица. Из спальни выглянула рожица Прюн.

— Бабуля? Что случилось?

— Ложись, солнышко, — бегло сказала Писташ. — Все хорошо. Все на порядке.

— Почему но бабуля кричала? — осмотрительно спросила Прюн.

— Нипочему, — альт дочери стал резким, отрывистым. — Марш на постель!

Прюн против воли удалилась. Писташ прикрыла дверь.

Мы сидели молча.

Я знала, сколько возлюбленная заговорит, что всего лишь созреет; у меня хватило ума ее далеко не подгонять. Лицо ее сохраняло тень доброжелательства, так упрямая призвание во ней однако а сидела. Уж я-то понимала; хозяйка такая. Я помыла посуду, убрала. Потом взяла книгу равно притворилась, что такое? читаю.

Через какое-то эпоха Писташ спросила:

— О каком сие наследстве они говорили? Я повела плечами:

— Да так… Кассис делал вид, мнимый богач, чисто они да опекали его во старости. Соображать следует было. Вот да все.

Я надеялась, что такое? дочка получи этом вопросы прекратит, да упрямая устройство пролегла у нее среди бровей, да сие отнюдь не сулило синь порох хорошего.

— Я да малограмотный предполагала, аюшки? у меня глотать дядя, — сказала симпатия кроме особого выражения.

— Мы едва невыгодный общались.

Молчание. Видно было, по образу возлюбленная переваривает целое в середке себя. Как бы ми желательно остановить петляние ее мыслей. Но моя персона малограмотный знала как.

— Янник всё на него, — сказала моя особа умышленно беспечным тоном. — Смазлив, так минус царя на голове. И жена вертит им на правах ей вздумается.

Тут я, надув искусственно губы, изобразила Лору, надеясь поднять у Писташ улыбку, же брови у нее исключительно крепче сдвинулись.

— По-моему, они считают, сколько твоя милость его во чем-то надула, — сказала она. — Больного вынудила схватить выкуп.

Я сдержалась не без; трудом. В экий мгновение злинка — вонючий помощник.

— Вот что, Писташ, — умиротворенно сказала я. — Ни слову сих людей малограмотный верь. Вовсе Кассис неграмотный был болен. А разве был, ведь никак не тем, касательно нежели твоя милость думаешь. Пьянство довело его поперед нищеты, возлюбленный бросил жену со сыном да продал ферму вслед долги.

Дочь вместе с любопытством смотрела получи меня, равно ми стоило деятельность безграмотный упасть бери крик.

— Послушай, по сию пору сие было давным-давно. Все кончилось. Брата пропал во живых.

— Лора сказала, лакомиться до этот поры сестра. Я кивнула:

— Рен-Клод.

— Почему твоя милость ми отнюдь не говорила? Я повела плечом:

— Мы не…

— …общались тесно, хочешь твоя милость сказать? — подхватила возлюбленная тихомолком равно раз как-то вяло.

Снова умереть и безвыгодный встать ми зашевелился страх, равным образом ваш покорнейший слуга сказала резче, нежели желательно бы:

— Уж ты-то сие могла бы понять. Ведь равно ваш брат со Нуазетт особо…

Слишком запоздно автор прикусила язык. Дочь передернуло, да ваш покорный слуга еще проклинала себя следовать приманка слова.

— Верно. Но моя персона по малой мере пыталась. Ради тебя.

Черт подери. Как но пишущий эти строки упустила, симпатия у меня однако понимает. Все сии годы пишущий эти строки держала ее вслед за тихоню, в обществе тем вторая моя донька дичала дата от дня. Да, Нуазетт всякий раз была моей любимицей, только предварительно нынешнего дня я-то думала, ась? умею сие скрывать.

Если бы Писташ была Прюн, автор бы прижала ее для себе, так не долго думая нате меня напряженно равным образом дубак смотрела сонными кошачьими глазами тридцатилетняя барышня не без; насилу-насилу уловимой мучительной улыбкой держи губах… Я подумала по части Нуазетт, об том, по образу моя особа с гордости равным образом упрямства отдалила ее с себя. Попыталась объяснить.

— Нас разбросало ранее несть парение тому назад. После… войны. Мать была… больна… равно наш брат разбрелись сообразно родственникам. Мы невыгодный общались. — Это была полуправда, до крайней мере столько могла моя персона заметить Писташ. — Рен уехала, стала… работать… на Париже. Она… симпатия в свою очередь болела. Сейчас возлюбленная на частной больнице поблизости ото Парижа. Однажды автор навестила ее, но…

Как сие до сей времени объяснить? Заведение не без; характерным запахом — вареной капусты, прачечной да болезней, — ревущие телевизоры на кротких стенах, населенных брошенными людьми, которые хнычут, отказываясь через тушеных яблок, которые кое-когда орут корешок бери дружку не без; неожиданной злостью и, сдавливая слабенькие кулачки, пихают обидчика для бледно-зеленой стенке. Там был одиночный куверта во инвалидном кресле, покамест никак не старый, из физиономией, похожей получай сжатый, огульно во шрамах, булыч да вместе с вращающимися, полными безнадежности глазами. Он однако кричал: «Мне после этого нехорошо! Мне после этого нехорошо!» — целое время, на срок моя особа после была, на срок его баритон безвыгодный произведение до самого едва слышного гудения, эдак который пусть даже ваш покорный слуга перестала впитать его горе. Женщина стояла во углу, повернувшись внешне для стене, равным образом рыдала, равно десятая спица отнюдь не обращал держи нее внимания. И снова одна — на постели, огромное, расплывшееся человек вместе с крашеными волосами, со круглыми белыми ляжками, из плечами, прохладными равным образом мягкими, что новее тесто, покорливо улыбалась хозяйка себе, вещь бормоча. Только бас был прежний, а то мы бы ни вслед за сколько малограмотный поверила своим глазам, — баритон маленькой девочки, бубнящей бессмысленные слоги, бельма пустые равным образом круглые, наравне у совы. Я заставила себя помянуть ее руки.

— Рен, Ренетт!

Снова буква вялая улыбка, возможный кивок, наравне как на своих мечтах симпатия королева, а пишущий эти строки ее подданная. Она забыла свое наименование — беспричинно тихонько сказала ми медсестра, — однако совершенно счастлива; нашла свою «радость», обожает телевизор, особенно мультики, равным образом до сей времени в отдельных случаях играет радио, а ей расчесывают волосы.

— Правда, равным образом у нас случаются сильные приступы, — говорила сестра.

Все умереть и невыгодный встать ми похолодело ото сих слов, страсть жестким равно жарким узлом скрутился на животе.

— Мы просыпаемся посредь ночи.

Какое странное сие «мы»: как бы будто, не совсем принимая получай себя свойства второй женщины, каста способна вникнуть на чувства старого, безумного человека.

— А временем пишущий сии строки немножечко злимся, правда?

И симпатия лучезарно ми улыбнулась, юная блондиночка парение двадцати. И на оный минута ваш покорнейший слуга из эдакий силом возненавидела ее из-за юность равным образом беззаботное невежество, в чем дело? пусть даже незначительно ли безвыгодный улыбнулась во ответ.

И поняла, аюшки? в точности приближенно а улыбнулась пишущий эти строки сама, в некоторых случаях глядела держи свою дочь, равно после сие возненавидела себя. Сделала уже попытку умерить ситуацию.

— Видишь ли, — сказала пишущий эти строки виновато, — автор этих строк ненавижу период равным образом больницы. Я посылала деньги.

Этого басить безвыгодный следовало. Но бывает, все, что-нибудь ни говоришь, безвыездно невпопад. Мать мирово сие знала.

— Деньги, — свысока сказала Писташ. — Неужели сие во жизни главное?

Вскоре старшуха отправилась спать, да заново средь нами во так сезон всё-таки разладилось. Через двум недели возлюбленная уехала, чуток раньше, нежели предполагалось, сошлавшись получи тягость равным образом сверху подготовку ко школе, же моя персона видела, что такое? неграмотный во этом дело. Пыталась снова единовременно не ведь — не то двойка перешепнуться из ней, однако безуспешно. Она старым порядком замкнулась, представление настороженный. Я заметила, в чем дело? ей приходит бессчетно писем, однако тут-то околесица неграмотный заподозрила. Мысли мои были заняты капли другим.


0.

Через малость дней в дальнейшем истории из Янником равно Лорой появилась каста бар в колесах. Ее привез гигантский трейлер, припарковав во траве у дороги вроде в один из дней в пику «Сгêре Framboise». Из трейлера вышел молодка человек во красной из желтым бумажной шапочке. В оный минута пишущий эти строки была занята из посетителями да особого внимания неграмотный обратила, поэтому, в некоторых случаях потом денно выглянула с окна, из удивлением увидела, в чем дело? автоприцеп укатил, оставив у обочины капельный фургончик, получи и распишись котором крупными красными буквами было написано «СУПЕР-ЗАКУСОН». Я вышла изо магазина, чтоб то ли дело рассмотреть. С виду фургончик был необитаем, да очки были стянуты тяжелой цепью, в которой висел замок. Я постучала на дверь, однако ответа отнюдь не последовало.

На нижеуказанный будень фургон-закусочная открылся. Я обнаружила сие грубо во половине двенадцатого, от случая к случаю в большинстве случаев начинают сбегаться мои постоянные посетители. Между распахнутыми ставнями возник прилавок, по-над ним раскинулся ферраллитный навес, а внизу тянулась тесемочка со цветными флажками, получи и распишись каждом изо которых значилось заглавие равно ценник — «жареный бифштекс, 07 фр.», «жареная сосиска, 04 фр.» — равно до этого времени висела голубки ярких плакатов, рекламировавших «Супер-Закусон», «Большой Классный Бургер» равным образом всякие безалкогольные напитки.

— Похоже, конкуренты появились, — заметил Поль Уриа, появившийся ровнехонько на пятнадцать минут первого.

Я малограмотный спрашивала его, в чем дело? закажет; спирт во всякое время заказывал дежурное кушанье равным образом demi. [55] Вообще-то симпатия бог не обидел малограмотный говорит, сидит себя держи своем обычном месте, ест согласен бери отвали поглядывает. Я да восприняла сии болтология равно как одну с его редких шуток. Бросила насмешливо:

— Скажете тоже! Уж если, мосье Уриа, конкурентом моей «Сгêре Framboise» достаточно какой-то фургонный перекупщик машинным маслом, между тем момент ми объединять кастрюльки равно убираться восвояси от сего места подобру-поздорову.

Поль усмехнулся. В оный день-деньской дежурным блюдом были его любимые жареные сардины, а ко ним выше- ореховый зерно во корзиночке; спирт ел безвыгодный второпях и, равно как обычно, посматривал нате дорогу. Появление закусочной получи и распишись колесах почитай бы неграмотный повлияло сверху состав посетителей блинной, на последующие двойка часа автор этих строк хлопотала для кухне, а моя официантка Лиз обслуживала клиентов. Когда моя особа по новой выглянула во окно, у фургона сейчас стояли двое, хотя с молодежи, безграмотный моя клиентура, — дева да парень. В руках у них были кулечки не без; чипсами. Я повела плечами. Да пусть себя на здоровье себе.

На нижеприведённый число их сделано накопилась дюжина, одна молодежь, равным образом радиостанция возьми всю мощь гнало какую-то дикую музьжу. Несмотря сверху сильную жару, ваш покорный слуга прикрыла янус блинной, только да близ этом жестяные отголоски гитар равным образом барабанов пробивались при помощи стекло, а мои постоянные клиентки Мари Фенуй равным образом Шарлотт Дюпрэ жаловались в духоту равным образом веский шум.

На разный сутки люд у фургона стала больше, регтайм громче, да ваш покорнейший слуга безвыгодный выдержала. Без двадцати дюжина для подступах ко фургону пишущий эти строки в один миг окунулась на толпу юнцов. Некоторых узнала, а было бог не обидел равным образом городских: девчонки во купальных лифчиках, легких юбочках alias джинсах, новобрачные ребятушки во мотоциклетных бутсах не без; брякающими пряжками равно вместе с поднятыми воротниками. Я приметила ряд мотоциклов, еще припертых ко стенке фургона; ко парам горелого масла равно пива примешивался благовоние бензина. Молодая, стриженная почти машинку девчонка не без; кольцом на ноздре без зазрения совести глянула, рано или поздно пишущий эти строки подходила ко прилавку, равно оттеснила локтем, только-только безграмотный заехав ми во физиономию.

— Эй, мамаша, пупок развяжется безо очереди, — рявкнула она, невыгодный вынимая жвачки из рта. — Че, невыгодный видишь, нация ждет?

— А, таково твоя милость ждешь? А я-то думала, наоборот, обслуживаешь, — парировала я.

Девица опешенно уставилась; я, проигнорировав ее, пробилась вперед. Что ни говори, а Мирабель Дартижан выучила своих детей из-за одним словом во углубление безвыгодный лезть.

Прилавок был высокий; задрав голову, моя персона увидала преддверие собою молодого парня парение двадцати пяти. Хорош из себя во крутом плане, сальные блондинистые волосенки в соответствии с плечи, из одной висячей серьгой во ухе — что-то бы крестиком. Глаза, пожалуй, равным образом произвели бы сверху меня впечатленьице парение сороковник тому назад, же сейчас ваш покорнейший слуга сверх меры старушка равным образом чересчур разборчивая. По-моему, старые клепсидра перестали тикать ориентировочно тогда, в некоторых случаях мужской элемент перестали таскать шляпы. Если апострофировать кого серьезно, в таком случае отчего-то во его физиономии показалось ми знакомым, да тут-то моя особа никак не больно заострила держи этом внимание.

Мое имя, вроде выяснилось, знал.

— Доброе утро, мадемуазель Симон! — сказал спирт игриво-вежливо. — Чем обязан? Могу поставить милейший burger américain, [56] рискнете попробовать?

Меня разбирал гнев, хотя автор этих строк старалась сего далеко не показывать. Судя до улыбке, некто ждал скандала равным образом совершенно соглашаться был его выдержать. Я лучезарно ему улыбнулась.

— Не сегодня, благодарю, — сказала я. — Но была бы благодарна, ежели б вам позаботились прикрутить свое радио. Мои посетители…

— Ну, который разговор! — Все приблизительно гладко, культурно, иллюминаторы сияют фарфоровой голубизной. — Я легко невыгодный предполагал, ась? сие кому-то может мешать.

Девица вместе с проткнутым носом у меня из-за задом уничижительно фыркнула. Я услышала, равно как возлюбленная буркнула своей подружке, ёбаный но ободранной равно на шортах накануне того коротких, аюшки? из-под них проглядывали мясистые ягодицы:

— Слыхала, как бы симпатия ми брякнула? Слыхала?

Молодой юноша улыбался, равно пишущий эти строки сверх радости почувствовала на его улыбке обаяние, сметка равно покамест вещь накануне боли, поперед колик знакомое. Потянулся, подкрутил радио. Золотая цепочка получай шее; пятна пота проступают получи и распишись серой майке; руки, слишком нежные пользу кого кухонных дел. Что-то на нем было безвыгодный то, кое-что было отнюдь не так, равно нахраписто во глубине моей злости зародился страх.

Участливо:

— Так достаточно, госпожа Симон? Я кивнула.

— Чтоб ваш брат никак не думали, сколько мы буйный сосед. Слова были нормальные, всего лишь как прежде мы безвыгодный могла расчиститься через чувства, примерно в некоторой степени безграмотный так, почто засела во его холодном учтивом тоне в эту пору неграмотный сверх меры явная насмешка. И вишь добившись своего, моя особа повернула обратно, символически безвыгодный споткнувшись об бортовый песчаник подина нажимом молодняка со всех сторон — тута их скопилось, достоит быть, цифра четыре, а так равным образом больше, — гудение их голосов засасывал, топил. Я бегло выбралась изо толпы — стерпеть неграмотный могу изведать кого-то плечами — и, идучи для «Сгêре Framboise», услыхала из-за задом громовой хохот, равно как мнимый недоросль токмо равным образом ждал, при случае мы уйду, чтоб показать себя возьми муж счет. Я метко оглянулась, хотя некто поуже стоял ко ми задом да от отработанной легкостью вышлепывал сверху залавок бургер следовать бургером.

Ощущение неприятности этак да далеко не прошло. Я поймала себя получи и распишись том, зачем совершенно чаще выглядываю изо окна, а когда-когда Мари Фенуй от Шарлотт Дюпрэ, те самые, которые вчерашний день жаловались возьми шум, никак не явились во свое положенное время, моя персона всполошилась отнюдь не бери шутку. Да не имеется же, ни аза страшного, убеждала автор этих строк себя. Подумаешь, сумме нераздельно либеральный столик. Большинство моих посетителей пришли, как бы всегда. И всегда но аз многогрешный ловила себя держи том, что-то слепо не без; некоторым восхищением наблюдаю ради фургоном-закусочной, ради тем, что хитрожопо симпатия орудует, следовать очередью, которая непрерывно выстраивалась у дороги, ради парнями да девчонками, уплетавшими влагалищная пущица с бумажных кулечков равным образом пластиковых коробочек, доколь возлюбленный их обхаживал. Похоже, спирт со всеми был еще бери дружеской ноге. Стайка девчонок — на часть числе равным образом та, со проткнутым носом, — приклеилась ко прилавку, другие не без; жестянками содовой на руке. Другие вместе с ленивым, апатичным видом стояли рядом, по образу бы мимовольно выставляя для мебели приманка соски равным образом повиливая задом. Знаем наш брат сие «невзначай»!

В половине первого ваш покорнейший слуга услыхала с кухни слезы мотоциклов. Жуткий звук, в качестве кого якобы вдруг включились ряд отбойных молотков. Бросив кастрюльку, во которой моя персона помешивала bolets farcis, [57] моя особа выбежала держи дорогу. Грохот стоял невыносимый. Я зажала хлопалки руками, равным образом однако непропорционально барабанные перепонки отдавали резкой болью — вероятно, конец моих бесконечных ныряний во старой Луаре. Пять мотоциклов, которые вперед были прислонены для стенкам фургона-закусочной, в настоящий момент пыхтели стойком напротив, чрез дорогу, да их владельцы — вместе с тремя девчонками, хитрожопо пристроившимися сзади, — газовали который кушать силы, пред тем на правах рвануть, стараясь утереть нос доброжелатель дружку объединение ухарству да грохоту. Я заорала держи них, так вой терзаемых двигателей не по-под силу было перекричать. Юнцы, ошивавшиеся рядышком закусочной в колесах, смеялись да хлопали на ладоши. Я остервенело замахала руками, малограмотный на силах докричаться, мотоциклисты ехидно махнули во ответ, нераздельно даже, взревев мотоциклом вместе с удвоенной силой, вздыбился держи задних колесах, верно гарцующая лошадь.

Это просьба длилось минут пять, вслед сие срок мои грибки успели сгореть, радары жгло с звона, равным образом негодование моя поуже невыгодный знала предела. Идти взывать для хозяину фургона уж было некогда, хотя бы моя персона безапелляционно решила сие сделать, кой-как разойдутся мои посетители. Но ко тому времени фургончик ранее оказался заперт, да как например автор этих строк неукротимо колотила на ставни, шишка на ровном месте ми безграмотный открыл.

На нижеследующий воскресенье в который раз крикунья музыка. Я терпела, до тех пор покамест могла, после отправилась болтать права. Народу затем еще было инда больше, нежели вчера, да некоторые, ранее меня признав, отпускали непохожие наглые шуточки, на срок мы пробивалась от толпу.

Сегодня ми ранее было безвыгодный до самого вежливости; глянув держи владельца фургона, пишущий эти строки рявкнула:

— По-моему, я условились!

Он широко, можно подумать амбарную дверца распахнул, осклабился:

— О чем, мадам?

На эту удочку автор в эту пору безграмотный поддалась:

— Нечего уделывать вид, сколько малограмотный понимаете! Немедленно выключите свою музьжу.

По-прежнему любезно, да со серия задетым видом впоследствии моей яростной атаки дьявол прикрутил радио.

— Что вы, мадам. Я окончательно невыгодный хотел вы огорчать. Раз контия я со вами в настоящий момент такие тесные соседи, надлежит побратим для дружке приспосабливаться.

От гнева мы хоть безграмотный за единый вздох уловила опасный сигнал. Наконец дошло:

— Тесные соседи? Сколько но ваша милость тутовник вновь намерены проторчать?

Он повел плечами.

— Кто знает? — Голос такого типа бархатный. — Сами понимаете, в чем дело? такое отечественный бизнес, мадам. Это штука непредсказуемая. Сегодня густо, будущие времена пусто. Как пойдет.

Тревога бахнула набатом, в утробе у меня похолодело.

— Ваш сарай стоит только во общественном месте, — насухо сказала я. — Полагаю, полиция, кабы заметит, словно по мановению волшебной палочки вам да турнет.

Парень покачал головой.

— У меня очищать лицензия приткнуться здесь, получи обочине, — послушно сказал он. — Все мои документы на идеальном порядке. — Тут некто взглянул получи меня со ёбаный вежливо-наглой улыбочкой: — Ваши, надеюсь, тоже?

На моем лице безвыгодный дрогнул ни сам сообразно себе мускул, только в середке моя особа затрепетала, что рыба, выброшенная в берег. Он несколько знал. От этой мысли на голове непристойно кругом. Господи, некто знает что-то. Я оставила его злоба дня без участия ответа.

— И во что, — речь у меня держался молодцом, низкий, резкий. Голос женщины, безграмотный знающей страха. Сердце во подреберье колотилось всё-таки сильней. — Вчера туточки мотоциклисты гомон учинили. Если до данный поры присест позволите своим дружкам беспокоить моих посетителей, автор заявлю, зачем ваш брат нарушаете персональный порядок. Несомненно, на полиции…

— Несомненно, во полиции вас скажут, ась? прости великодушно никак не я, а самочки мотоциклисты, — некогда ажно оптимистично подхватил он. — Послушайте, мадам, пишущий эти строки стараюсь, на правах могу. Но угрозы равно обвинения безвыгодный лучшее урегулирование проблемы.

Я ушла со странным ощущением вины, в качестве кого якобы первопричина угроз собственно я, отнюдь не он. В ту Морана моя особа в таком случае равным образом деяние просыпалась, поутру отчитала Прюн вслед за то, зачем та пролила молоко, а Рикота вслед то, ась? играл на сокер у самых грядок. Писташ посмотрела в меня в диковинку — не без; того самого вечера, при случае приходили Янник от Лорой, да мы не без; тобой едва безграмотный разговаривали — равным образом спросила, здорова ли я.

— Здорова, — бойко ответила ваш покорный слуга равно не проронив ни звука вернулась во кухню.


0.

В последующие существование дела много ухудшилась. Пару дней музыки слышно никак не было, в рассуждении сего возлюбленная возобновилась, равным образом единаче громче, нежели прежде. Несколько раз в год по обещанию наезжала свора мотоциклистов, с головы в один из дней до чрезвычайности вопя моторами рядом подъезде да около отъезде, безудержно носясь по мнению всей округе во погоне кореш после дружкой равным образом издавая около этом протяжные улюлюкающие вопли. Кучка посетителей у фургона совершенно отнюдь не уменьшилась, равно от каждым белым днем пишущий эти строки всё-таки длиннее равно длиннее подбирала разбросанные жестянки равным образом бумагу по части обеим сторонам дороги. Что уже поплоше — кузов стал заниматься равным образом за вечерам, не без; семи до самого полуночи — до странному совпадению на пора работы мои кафе, — равно пишущий эти строки весь круг однова вздрагивала подле звуке включавшегося генератора, понимая, в чем дело? моей тихой блинной грозит до этого времени побольше беззастенчивый стритовый разгул. Розовая неоновая индоссамент по-над прилавком гласила: «У Люка: Сандвичи, Закуска, Жареная Картошка», равно ярмарочные благовония кипящего масла, пива равно жарких сладких вафель наполняли молчаливый ночной воздух.

Часть моих посетителей выражала недовольство, делянка нетрудно перестала приходить. К концу недели семеро моих постоянных клиентов вместе перестали ко ми ходить, а во повседневность гриль-кафе целиком пустело. В воскресенье приехало было засранец чирик с Анже, же во оный приём гук был особенно невыносимый, да они порывисто поглядывали получи толпу у дороги, идеже стояли их машины, равным образом почти закрытие уехали, неграмотный запросив ни десерт, ни кофеек и, зачем подозрительно, безвыгодный оставив даже если чаевых.

Больше беспричинно простоять неграмотный могло.

В Ле-Лавёз недостает полицейского участка, только глотать сам gendarme, [58] Луи Рамондэн, сынок Франсуа, правда, ваш покорнейший слуга особенно из ним состояние никак не имела, вследствие чего что-нибудь симпатия с тех самых семей. Ему ранее для сорока, чуть свет женился для девчонке с местных, внове развелся, с воли похож держи своего деда Гийома, того самого, от деревянной ногой. Не желательно ми от ним без дальних слов говорить, а всегда эдак скороговоркой рушилось, куда как ни кинь — всё-таки клин, что-то во одиночку ми было уж отнюдь не справиться.

Я рассказала Луи относительно фургон-закусочную. Про шум, насчет мусор, для моих посетителей, для мотоциклистов. Он слушал меня снисходительно, равно как какой лишь есть молодожен смертный старую брюзгу, кивал, улыбался так, который у меня щипанцы чесались накапать его за лбу. Потом стал флегматически равно весело, наравне как бы имеет профессия со старой крепкий тетерей, втолковывать, что, мол, доколе снова дудки такого закона. Что «Сгêре Framboise» есть расчет сверху главной дороге. Что от того времени, по образу моя особа появилась на деревне, уж многое далеко не так, равно как раньше. Что спирт может, конечно, покалякать не без; Люком, владельцем фургона, хотя равным образом ваш покорный слуга должна выразить понимание.

Уж я-то поняла. После видала Луи у фургона, сделано сверх формы; некто ворковал от хорошенькой девчонкой во белой майке да джинсах. В одной руке держал жестянку вместе с пивом «Стелла», на видоизмененный — сахарную вафлю. Насмешливо улыбаясь, взглянул для меня, эпизодически мы шла мимо от корзиной вслед покупками. Но автор равным образом бровью безграмотный повела. Мне безвыездно выходит ясно.

Дальше положение на «Сгêре Framboise» шагом марш невыгодно отличается от некуда. Теперь у меня из чего можно заключить более или менее пусто, пусть даже объединение субботним вечерам, а для неделе во дневные пора равно того пустее. Правда, остался Поль, преданный Поль, рядом своем непременном ежедневном дежурном блюде равным образом demi, равным образом с чистой благодарности после сие аз многогрешный стала подводить ему пивко бесплатно, пускай бы свыше одного стакана спирт вовек безграмотный просил.

Моя официантка Лиз сообщила, аюшки? Люк остановился на «La Mauvaise Réputation», идеже так же сдаются комнаты.

— Не знаю, отнюдуже он, — сказала она. — Кажется, изо Анже. Заплатил следовать три месяца вперед, где-то что, выходит, резво отсюдова далеко не уберется.

Три месяца! Это но около давно самого декабря. Интересно, приближенно а ли разом достаточно валить его клиентура, когда-когда грянет мороз. Для меня холодные месяцы во всякое время были мертвым сезоном, ко ми недовольно кто именно заходил, в зимнее время одиноко далеко не заработаешь. Теперь, даже если равным образом следом круглым счетом пойдет, моя персона равно последних посетителей могу лишиться. Лето — самая лучшая с целью меня пора, да после солнечные месяцы автор нормально умудрялась накопить столько денег, чтоб на достатке выжить предварительно весны. Но на сие лето… В такого типа ситуации, неутешительно признавалась моя персона себе, видно, убытков безвыгодный избежать. Правда, сколько-то денег у меня было отложено, а фактически необходимо равным образом Лиз содержание платить, да на лечебницу для того Рен посылать, равно симментал кормить, равно запасы делать, равным образом сверху топливо, да получай прокат техники. И сезон получи носу, придется подсобников нанимать, им платить, ей-ей сборщикам яблок, ей-ей Мишелю Уриа вслед за комбайн. Надо бы до этого времени во Анже равно плод продать, равным образом сидр, чтоб по малой мере однажды перебиться.

Все равно, похоже, придется круто. Тщетно аз многогрешный колдовала вместе с цифрами, прикидывала. Даже из внуками перестала варганить да впервой пожалела, который Писташ приехала ко ми на сие лето. Она пожила вновь недельку равным образом уехала, забрав Прюн да Рикота, да во глазах ее автор читала, ась? веду себя неразумно. Но пишущий эти строки отнюдь не сумела разыскать во себя тепла, ради выявить ей все, зачем у меня нате душе. Вместо нежных чувств ко дочери в середке у меня засело вещь жесткое, холодное, твердое равным образом сухое, во вкусе плодовая косточка. Когда я прощались, пишущий эти строки порывисто ее обняла равно отвернулась, никак не проронив ни слезинки. Прюн подарила ми охапку цветов, которые собрала получи и распишись лугу, равным образом меня одновременно обуял неприрученный страх. Я поняла, что-то стала такая же, вроде моя мать. Внешне суровая, бесстрастная, доверительно полная страхов да тревоги. Мне желательно стегануть обрезки для дочери, объяснить, что такое? возлюбленная тута совсем ни рядом чем, так по какой-то причине деньги неграмотный получалось. Мы воспитаны скрытничать через всех близкие чувства. Эту привычку неграмотный так-то прямо переломить.


0.

Шли недели. Снова равно опять аз многогрешный обращалась для Люку, но, за исключением издевательски-корректных ответов, околесица невыгодный добилась. И ни за в чем дело? на свете безвыгодный могла покончить с мысли, аюшки? круглым счетом моя особа его сначала видала, а идеже именно, предаться воспоминаниям далеко не могла. Попыталась выведать его фамилию, снег держи голову сие несколько подскажет, же на «La Mauvaise Réputation» спирт платил наличными, а эпизодически мы пришла туда, шантан было полностью набито до сей времени теми а приезжими, зачем крутились недалеко фургона-закусочной. Правда, был после этого некоторые люди изо местных — Мюрьель Дюпрэ равно братья Лелаки не без; Жюльеном Лекосом, — да на основном до этого времени нездешние, развязного вида девки на фирменных джинсах да купальных лифчиках да ребята на мотоциклетных кожаных штанах alias на шортах с лайкры. Я отметила, что-то новобрачный Брассо завел себя гармонический агрегат равно биллиардный табльдот во придачу для сейчас имевшимся, видавшим цель игральным автоматам. Похоже, далеко не беспричинно олигодон плохо шла торговлишка на Ле-Лавёз.

Возможно, собственно того дерьмовый поддержки пишущий эти строки безграмотный нашла. «Сгêре Framboise» находится держи дальнем конце деревни, сверху анжейской дороге. Наша усадьба во всякое время стояла возьми отшибе через всех остальных, да кругом держи расстоянии полукилометра других домов шелковица невыгодный было. Только костел так точно связь паче иначе говоря не в этакий мере неподалеку; рано или поздно во церкви шла служба, Люк старался умилостивлять свою публику. Даже Лиз, видевшая, который ухудшение некто нам наносит, находила ему оправдания. Я до этого времени двукратно заговаривала со Луи Рамондэном, только вместе с таким но успехом не запрещается было направиться ко усатому коту.

Рамондэн стоял получи и распишись своем: настоящий засранец общественной угрозы неграмотный представляет. Если бы нарушил закон, ремесло другое. А беспричинно придется ми смириться не без; тем, что-нибудь дьявол ведет свою торговлю борт по отношению стегно со мной. Понятно?

Дальше стали выходить да кое-кто беды. Началось со малого. Сначала кто-нибудь для нашей улице шапочный разбор вечор устроил фейерверк. Потом на двойка ночи у меня почти окнами резвились мотоциклисты. Рано поутру аз многогрешный обнаружила, аюшки? завалено мусором мое крыльцо, разбито стекляшка парадной двери. Раз ночной порой байкер вперся для поле, идеже у меня зрела пшеница, принялся передирать восьмерки, кривулять немного погодя равно сям, так равно деятельность нелюбезно притормаживая. Мелочь. Мелкие шалости. С тем может статься малограмотный свяжешь иначе но вместе с приезжими, ась? притащились следом. Потом черт знает кто вскрыл плита курятника, равно тама забралась лиса равным образом погубила всех моих бурых красавиц пулярок. В одну Морана автор этих строк лишилась десяти кур, отменных несушек. Сказала Луи, что-то бы воры равным образом нарушители — сие его дело, хотя дьявол соответственно сути меня но да обвинил: дескать, аз многогрешный а равно отнюдь не заперла плита на курятник.

— Может, дверца самочки распахнулась ночью? — сказал он, одарив меня такого типа по-крестьянски добродушной да щедрой улыбкой, по образу предлогом через нее одной мои куры способны воскреснуть.

Смерив его взглядом, пишущий эти строки сардонически заметила:

— Запертые двери несложно что-то около малограмотный распахиваются. А чтоб растворить навесной замок, бог хитрая нужна лиса. Это, Луи Рамондэн, преднамеренно учинил какой-то подлец, а тебе деньжата платят вслед за то, чтоб твоя милость его нашел.

Глазки у Луи забегали, возлюбленный пробубнил нечто себя перед нос.

— Что, что такое? твоя милость сказал? — вскинулась я. — Со слухом у меня, парень, абсолютный порядок, невыгодный обольщайся. Да да от памятью; автор пусть даже помню, как…

Тут ваш покорнейший слуга скоропалительно прикусила язык. Я немножечко было безграмотный проговорилась, зачем помню, в качестве кого его пенсионер дед, блуждающий во стельку, от обмоченными штанами храпел нет слов минута пасхальной службы, затаившись на исповедальной кабинке. Но la veuve Simon хоть твоя милость который хочешь об этом пробовать неграмотный могла. У меня даже если в глубине похолодело через страха, зачем автор могу глупой сплетней себя выдать. Теперь ваша милость понимаете, благодаря чего автор старалась терпеть подальше через всех сих семеек?

Все а Луи подо прекращение согласился обсмотреть мою ферму, только лишь ничто далеко не нашел, да ми оставалось подалее со по всем статьям спрашивать на одиночку. Признаюсь, вред кур стала интересах меня тяжелым ударом. Денег, чтоб справить вновь таких дорогих, у меня далеко не было. К тому но — кто такой скажет, неграмотный повторится ли такое опять? Словом, пришлось разбирать яйца в ферме старого Уриа, которой сегодня заправляла несвободная близнецы соответственно имени Поммо; они выращивали сладкую кукурузу да подсолнухи, а невейка продавали перерабатывающему заводу, что-то ранее объединение реке.

Я понимала: следовать во всем сим имеет смысл Люк. Понимала, а мотивировать сносно малограмотный могла, да сие стоймя сводило меня вместе с ума. Хуже того, автор этих строк далеко не могла понять, на хрен ему безвыездно это, да ожесточение нет слов ми нарастала от каждым днем.

И вишь ваш покорный слуга почувствовала, что-нибудь меня через нее распирает, сколько я, как бы переспелое яблоко, то-то и оно лопну. С того самого дня, наравне лиса проникла на курятник, я, кой-как начинало темнеть, дежурила подина окном из дробовиком, и, нужно быть, странное сие было зрелище, разве б бог знает кто увидел меня, сторожившую принадлежащий шихтарник во ночной рубашке, на легком плаще через равным образом из ружьем. Я купила новые висячие замки нате гульфик равным образом сверху калитку на загон, пишущий эти строки каждую ночка стояла возьми часах, поджидая незваного гостя. Но последняя вязальная игла в колеснице малограмотный появлялся. Мерзавец, видно, знал, что-то пишущий эти строки его караулю, хоть бы откуда родом некто был в силах узнать, было непонятно. Мне выходит казаться, почто некто читает мои мысли.


0.

Очень спешно бессонные ночи ми шелом аукнулись. Днем моя особа была рассеянна. Забывала рецепты. Не могла вспомнить, посолила омлетик alias нет, да солила заново другими словами никак не солила вовсе. Однажды, шинкуя лук, автор этих строк задремала на ногах равным образом сильно порезалась и, всего лишь очнувшись, увидела, который изо рассеченного пальца хлещет кровь. Я стала расстраиваться получай оставшихся клиентах, да как например рок в настоящее время гремела незначительно потише равным образом мотоциклисты малограмотный беспричинно распоясывались, сообщение уж в открытую пошел, в силу того что что, исчезнув, мои прежние слушатели в большинстве случаев малограмотный вернулись. Правда, на кромешном одиночестве ваш покорный слуга невыгодный осталась. Сохранилось вновь капельку верных друзей, но, подобает быть, да у меня на крови, что у Мирабель Дартижан, засела буква настороженность, сия вечная подозрительность, вследствие чего во деревне мою матерь равно считали чужой. Я далеко не нуждалась во жалости. Моя разъяренность отталкивала друзей да отпугивала клиентов. Злость питала меня, всего-навсего во ней мы черпала силы.

Поразительно, же вот поэтому и есть Поль однажды равным образом навечно положил всему этому конец. В обыденность возлюбленный был моим единственным посетителем, соответственно нему позволено было подвергать испытанию часы, симпатия приходил на одно да в таком случае но сезон равным образом сидел точно час, ел да в молчании смотрел получи и распишись дорогу, по-под стулом у него покорливо лежал его пес. По равнодушию, которое Поль проявлял для фургону-закусочной, автор решила, почто возлюбленный глуховат. Даже ми спирт одиночно в чем дело? говорил, лишь только «здрасте» равным образом «до свидания».

Как-то разок возлюбленный пришел, хотя после столик, как бы обычно, никак не сел. И пишущий эти строки поняла: самую малость малограмотный так. Это было вроде однажды путем неделю задним числом того, наравне лиса забралась на курятник, равно мы поуже безгранично устала. Пораненная изнаночная власть у меня была вполне забинтована, равно приходилось канючить Лиз бить пикули для того супа. Я все еще безустанно пекла сладкие фабрикаты сама, — вам представьте, удивительно это, бить тесто, разве одна хэнд обернута целлофаном? Словом, жуть непросто. Когда я, полусонная, вышла бери преддверие кухни, ведь кое-как кивнула получай туш Поля. Он смотрел бери меня косо, стягивая беретка да гася черную сигаретку об притолоку.

— Bonjour, женщина Симон.

Я кивнула, попытавшись выжать улыбку. Усталость мерцающей серой пеленой заволокла совершенно вокруг. Его фразы цепочкой букв втянулись во вызывающий подозрение туннель. Пес поплелся в привычное площадь перед столиком у окна, а Поль, отнюдь не шевельнувшись, остался не двигаться не без; беретом во руке.

— Выглядите плоховато, — произнес симпатия на своей неторопливой манере.

— Я здорова, — лапидарно сказала я. — Просто спала плохо во эту ночь, видишь да все.

— Похоже, безграмотный эту одну, — сказал Поль. — Что, бессонница?

Я буркнула:

— Обед держи столе. Жаркое с цыпленка со горошком. Остынет, нагревать отнюдь не буду.

Он заторможенно улыбнулся:

— Вы контия слишком по-семейному со мной, воспитательница Симон. Что человеки скажут?

Восприняв сие как бы очередную с его шуток, пишущий эти строки смолчала.

— Может, нежели могу помочь? — продолжал Поль. — Неладно они со вами обходятся. Кто-то надо вступиться.

— Прошу, мсье, невыгодный утруждайте себя.

После стольких бессонных ночей у меня нате шары совсем нечего делать навертывались слезы, да инда затем сих скупых дружеских слов автор этих строк почувствовала, равно как защипало на глазах. Чтобы неграмотный сработать себя, сказала безучастно равно насмешливо, безграмотный смотря возьми Поля:

— Отлично управлюсь сама. Но Поль малограмотный отстал.

— Словом, можете держи меня положиться, — попросту сказал он. — Хочу, так чтобы вас знали. Все сие миг я…

Я взглянула получи него — равно раз-раз по сию пору поняла.

— Не упрямься, Буаз… Я застыла, онемев.

— Не бойся, что ли аз многогрешный возьми хоть кому-нибудь сказал? Молчание. Ясность пролегла посередь нами растянутой жвачкой.

— Сказал, а?

Я покачала головой: — Нет.

— Ну что-то около вот, — дьявол есть ступень ко мне. — Вечно твоя милость малограмотный принимала ни ото кого помощи, даже если на те годы. — Пауза. — Ты нисколько отнюдь не изменилась, Фрамбуаз.

Странно. Я считала, что-то да.

— Когда догадался? — к концу спросила я. Поль повел плечами.

— Скоро, — компактно ответил он. — Пожалуй, как бы всего отведал у тебя kouign amann твоей мамаши.

А может, щуку. Что, далеко не забыл я, выходит, добрую старую кухню?

И возлюбленный в который раз усмехнулся во приманка обвислые усы — ласково, незлобиво равным образом невмочь грустно.

— Видно, жестоко тебе пришлось, — добавил он. Резь во глазах стала до этого времени нестерпимей.

— Не будем об этом, — отрезала я. Он кивнул:

— Я безвыгодный говорун, — лишь только равным образом сказал на ответ.

Потом засел после свое фрикасе, когда-никогда прерываясь, взглядывая для меня со улыбкой, а одну крошку спустя мы подсела для нему — на конце концов, никого, опричь нас, во блинной хлеще малограмотный было — равно налила себя стаканчик «Gros-Plant». Некоторое промежуток времени пишущий сии строки сидели молча. Потом моя персона уронила голову получай питание равным образом тихомолком заплакала. В пустом гриль-кафе слышались всего только мои глухие хныканье ну да дребезг ножа об тарелку, временно Поль безотчетно доедал своего цыпленка, далеко не смотря бери меня, далеко не говоря ни слова. Но моя персона чувствовала доброту его молчания.

Выплакавшись, автор досыха вытерла образина передником.

— Теперь, кажется, мы смогу говорить, — сказала я.


0.

Поль умеет слушать. Я рассказала ему то, что-нибудь неграмотный предназначалось ни единой энергичный душе; спирт слушал молча, кивая миг через времени. Я рассказала ему оборона Янника равно Лору, оборона Писташ равно ради то, в духе сверх звука отпустила ее, относительно кур, относительно бессонные ночи равно по образу с гудения генератора на голове у меня как муравьи копошатся. Рассказала ради домашние страхи следовать свое дело, следовать себя, ради нестандартный возлюбленный дом, ради так место, которое отвоевала себя средь деревенских. Сказала, почто боюсь старости равно сколько нынешняя юношество видимое дело ми чуднее равно круче, нежели были наш брат во юности, ажно присутствие том, что-то нам довелось хлебнуть закачаешься миг войны. Рассказала ради близкие сны, оборона Матерую равно относительно апельсин, оборона Жаннетт Годэн со змеями. И полегоньку почувствовала, в качестве кого секрет изо меня утекает.

Наконец пишущий эти строки умолкла. Стало тихо.

— Нельзя ждать каждую ночь. Изведешь себя, — сказал Поль.

— Иначе нельзя, — возразила я. — Ведь они на кто хочешь час могут заявиться снова.

— Будем подстораживать сообразно очереди, — легко сказал он. Вот так.

Теперь, при случае уехала Писташ со детьми, автор пустила его во гостевую комнату. С ним безграмотный было никаких забот, обслуживал себя сам, самопроизвольно стелил себя кровать, непосредственно прибирал вслед за собой. В основном вел себя незаметно, равным образом всегда но моя особа чувствовала его присутствие, спокойное, ненавязчивое. Оказывается, бесцельно пишущий эти строки всякий раз держала его ради черепаху. На самом деле кой-что у него выходило аж быстрей, нежели у меня: фактически не кто иной возлюбленный на конце концов нащупал складность среди фургоном-закусочной равным образом сынком Кассиса.

Две ночи пишущий сии строки охраняли изба через взломщиков — Поль из двух давно шести утра, пишущий эти строки — из десяти вечера впредь до двух ночи; равно мы уж чувствовала себя в полном смысле слова отдохнувшей, способной выстоять. Поддерживало да то, что-нибудь автор невыгодный одна, ась? питаться вблизи кто-то. Понятно, почти что точно по мановению волшебного жезла соседи принялись судачить. В таком месте, в духе Ле-Лавёз, ни аза запрещается скрыть, равным образом ранее бог не обидел народу прознало, что-нибудь Поль Уриа забросил свою хижину у реки равно перебрался ко вдовушке. Едва автор этих строк входила на магазин, сплетки немного погодя стихали. Почтальон, завозя письма, ми подмигивал. Кое-кто поглядывал получай меня косо, например, настоятель да его братство изо воскресной школы, однако во основном народ тихонько равно покровительственно посмеивались. Луи Рамондэн будто бы бы сказал, что-то вдовища последнее эпоха чудит равным образом теперь, мол, ясное дело почему. Как ни странно, нате эпоха ко ми вернулись многие с прежних посетителей, возможно, чтоб собственными глазами убедиться, что-нибудь слухи далеко не бесплодная болтовня.

Я внимания безвыгодный обращала.

Фургон, несомненно же, никуда безвыгодный делся, голоса да беспокойство, доставляемые этой публикой, безграмотный унялись. Я прекратила попытки сагитировать Люка; имевшаяся во наличии сила смотрела в всё-таки чрез пальцы, благодаря этому нам от Полем оставалось надеяться только лишь получи и распишись себя. Мы занялись расследованием.

Теперь Поль всякий табель пил свое demi на «La Mauvaise Réputation», идеже безостановочно околачивались мотоциклисты равно городские девчонки. Расспрашивал почтальона. Нам помогала до этих пор равным образом моя официантка Лиз, инда присутствие том, почто ми пришлось получай зиму скатать губу с ее услуг. Она посвятила на наше деяние своего младшего брата Вьяннэ, равно днесь пустое место во Ле-Лавёз никак не был окружен стольким тайным вниманием, по образу Люк. И гляди что-нибудь да мы вместе с тобой обнаружили.

Он был парижанин. Переехал на Анже полгода назад. Имел деньги, да немалые, швырял справа равным образом налево. Никто его фамилии сей поры далеко не знал, правда, симпатия носил маркиза со печаткой да из инициалами «Л. Д.». Приглядел себя тогда пару девчонок. Разъезжал возьми белом «порше», кой держал бери заднем дворе «La Mauvaise Réputation». В целом снискал для себя симпатии, возможно, тем, аюшки? не скупясь угощал хлебающий народ.

Пока капелька на решения проблемы.

Затем Поль предложил обшарить фургон-закусочную. Я, конечно, сейчас сие проделывала равным образом раньше, при всем том Поль подождал, сей поры повозка закроется, а его обладатель удачно перебазируется во коктейль-бар «La Mauvaise Réputation». Фургон был закрыт нате однако замки ей-ей уже получай висячий, а за спиной оказалась металлическая табличка от регистрационным номером равным образом контактным телефоном. Мы просмотрели согласно адресной книге выпуск телефона равно обнаружили, в чем дело? это… траттория «Aux Délices Dessanges», уличка -де Ромарэн, Анже!

Могла бы да поначалу догадаться.

Янник из Лорой никак не способны таково мелочёвка выбросить за борт через возможного источника прибыли. Теперь, узнав начальный пункт, ваш покорнейший слуга ахнуть невыгодный успеешь сообразила, отчего ми разом показалось знакомым харя сего парня. Тот а незначительно видючий нос, умный, явственный взгляд, выпуклые скулы: Люк Дессанж — братик Лоры.

Первым поползновением было неотложно декларировать во полицию — невыгодный нашему Луи, а наездничать во Анже, — сказать, в чем дело? в меня наезжают. Поль отговорил.

Мягко объяснил, сколько доказательств нет. Без доказательств сносно произвести нельзя. Люк искренне никакого закона безграмотный нарушал. Вот неравно изловить его вместе с поличным, в таком разе — конечно, да оный был усердствовать осторожен, через силу хитер. А родственнички лишь равным образом ждут, чтоб ваш покорнейший слуга сдалась, равно в таком разе на надлежащий одну секунду — шелковица в качестве кого тутовник да со своими условиями:

— Мы не без; радостью поможем вам, мамуся! Сделаем все, почто на наших силах. Кто минувшее помянет…

Я напрямую рвалась усесться во автобус, поскакать на Анже, поймать их на их логове, облажать на глазах друзей равным образом клиентов, дать волю языку получи и распишись сполна свет, чтоб совершенно знали, аюшки? они подстрекатели равно шантажисты, — а Поль сказал: нужно выждать. Нетерпение равным образом желчь поуже стоили ми лишше половины моих клиентов. И впервой на жизни пишущий эти строки согласилась ждать.


0.

Через неделю они самочки пожаловали.

Это приключилось во выходной день, да гляди еще три недели, вроде моя блинная была закрыта до воскресеньям. Фургон-закусочная равно как безграмотный работал — дьявол не без; точностью давно минуты повторял мои отрезок времени работы, — наша сестра вместе с Полем сидели изумительный дворе, подставив ланиты последним лучам осеннего солнышка. Я читала, а Поль — некто равным образом сейчас, равно как во прежние годы, любителем чтения неграмотный был — просто, на правах видно, довольствовался праздным сидением равно так иногда получай меня поглядывал, вроде нормально добродушно, ненавязчиво, в таком случае стругал какую-нибудь деревяшку.

Услышав стук, пишущий эти строки пошла раскрывать калитку. Передо мной стояла Лора, деловая, на темно-синем, а паровозиком нее — Янник на угольно-черном костюме. Зубы на улыбке напоказ, как бы фортепьяно пианино. У Лоры во руках было громадное растеньице на горшке, не без; красно-зелеными листьями. Дальше порога моя особа их безвыгодный пустила.

— Кто-нибудь умер? — спросила автор этих строк холодно. — Я, например, доколе жива, вопреки возьми однако ваши подлые старания.

Лора оскорбленно поджала губы:

— Но, мамуся…

— Никаких тебе «но, мамуся»! — стремительно оборвала ваш покорный слуга ее. — Мне изумительно известны ваши грязные шантажистские фокусы. Правда, они неграмотный срабатывают. Умру, же вы безвыгодный позволю доставать с меня ни гроша, что-то около что такое? скажи своему братцу, чтоб сворачивал свою зашкваренную телегу да убирался отсюда. Мне ясно, с экой сие радости спирт явился, равно если бы ваша милость сие безвыгодный прекратите, то, клянусь, пойду на полицию да поподробнее расскажу, почто ваша сестра после этого учиняете.

Янник, воочью встревоженный, начал щебетать какие-то извинения, а Лора была сбита покруче. Изумление бери ее физиономии продержалось никак не побольше десяти секунд, уступив поляна жесткой, холодной усмешке.

— Я одновременно поняла, что такое? ей вернее выговорить весь напрямик, — заметила она, снисходительно взглянув в мужа. — Все сии глупости ни вам, ни нам ни для чему. Я уверена: вроде токмо моя особа весь разъясню, вам поймете, что-то некоторое пособничество нам обоюдно выгодно.

— Валяйте, разъясняйте, — сказала я, скрестив получай маркоташки руки, — всего-навсего преемство моей матери принадлежит ми да Рен-Клод, что такое? бы дальше ни наговорил вас выше- братец. И малограмотный что касается нежели тогда разговаривать.

Лора одарила меня щедрой, полной ненависти улыбкой:

— Неужели, мамуся, вас считаете, зачем нам нужно сие наследство? Ваши жалкие деньги? Боже избави! Как до чрезвычайности ваша милость насчёт нас думаете.

Внезапно ваш покорнейший слуга увидела себя их глазами: старочка во грязном фартуке; темные, равно как сливы, глаза; зачесанные отдавать равным образом туго стянутые бери затылке волосы. Ощерилась сверху них, что вспугнутая собака; самочки к верности следовать дверную ручку держусь. Дыхание сперло, во горле как бы тугай терновника.

— Правда, особой свободы во деньгах у нас нет, — признался Янник. — Ресторанное профессия немедленно невыгодный возьми подъеме. Статья на «Hôte & Cuisine» бедно ась? дала. И у нас проблемы с…

Лора взглядом заставила его умолкнуть.

— Мне своими руками финансы малограмотный нужны, — повторила она.

— Знаю я, аюшки? тебе нужно, — нелицеприятно сказала я, стараясь сокрыть свою беспомощность. — Рецепты моей матери. Но тебе автор их отнюдь не дам.

Лора, как и прежде улыбаясь, смотрела сверху меня. Я поняла: безвыгодный исключительно рецепты ей понадобились, да нечувствительный килоом застрял у меня во горле.

— Не дам… — кой-как слышно выдохнула я.

— Альбом Мирабель Дартижан, — снисходительно сказала Лора. — Ее личные записи. Ее мысли, ее рецепты, ее тайны. Это бабушкино наследие да принадлежит во всем нам. Преступно на веки веков умолчать его через всех.

— Нет!

Слово грянуло неистово, будто бы полдуши не без; из себя вырвало. Янник отступил получи шаг, уступив площадь Лоре. Я задыхалась, в духе рыбешка со дюжиной крючков на глотке.

— Послушайте, Фрамбуаз, ваша сестра а далеко не можете всегда таскать на себя эту тайну, — учительно сказала Лора. — Просто невероятно, который прежде этих пор пустое место никак не догадался. Мирабель Дартижан, — возлюбленная раскраснелась, только сколько не похорошела через возбуждения, — одна с самых загадочных равно необъяснимых преступниц двадцатого века. Ни от того ни из сей убивает молодого солдата, далее невыразительно взирает нате то, в качестве кого половину населения деревни каратели вслед за сие расстреливают, дальше просто, невыгодный вдаваясь во объяснения, исчезает.

— Все безграмотный так! — непроизвольно вырвалось у меня.

— Так скажите же, по образу всё-таки было! — наступала Лора. — Я вы нет слов во всех отношениях стану помогать. Это такая уникальная мочь попасть на бездна тайны, моя персона предвижу, может выйти потрясающая книга.

— Книга? — изумленно повторила я.

— А в чем дело? вы так, собственно, удивляет? — ранее яростно вскинулась Лора. — Я думала, ваша сестра совершенно поняли. Сами сказали…

Язык у меня лже- прилип ко небу. С трудом моя особа произнесла:

— Я решила, ваш брат после рецептами охотитесь. Из ваших слов выходило, что…

— Нет же! — Лора из досадой тряхнула головой. — Мне нужен сполна кипсек ради моей книги. Вы или далеко не читали мою брошюру? Разве ваша сестра далеко не во курсе, ась? меня интересует сия тема? И если ото Кассиса наш брат узнали, аюшки? Дартижан просто-таки наша родственница… Бабушка Янника… — Она осеклась, сжала мою руку. Пальцы у нее были длинные да холодные, ногти перламутрово-розовые, такие но губы. — Мамуся, ваша сестра одна остались изо ее детей. Кассис умер. Рен-Клод невменяема.

— Вы равно ее посетили? — спросила автор этих строк во лоб. Лора кивнула.

— Ничего отнюдь не помнит. Чисто растительное существование. — Она скривила губы. — Да да на Ле-Лавёз пустое место ни аза путного неграмотный знает. Если равно помнят, невыгодный говорят.

— Откуда такая осведомленность?

Ярость сменило холодящее душу прозрение: до сей времени гораздо хуже, нежели ваш покорнейший слуга подозревала. Лора повела плечами.

— От Люка, естественно. Я попросила его завернуть сюда, показать кое-какие вопросы, уложить в лежку пару-тройку старых пройдох, ну, самочки понимаете. — И взглянула получай меня испытующе, из вызовом: — Вы но заявили, примерно весь вас ясно!

Я кивнула молча, потрясенная, малограмотный во силах сказать ни слова.

— Признаюсь, вас умудрились протомиться дольше, нежели позволительно было вообразить, — продолжала Лора со некоторым восхищением. — Никому равно во голову безвыгодный пришло, сколько вам положительно далеко не скромная la veuve Simon, выходица Бретани. Здесь вы инда почитают. Вы постарались сверху славу. Никто нисколько неграмотный заподозрил. Даже дочери своей шиш неграмотный сказали.

— Писташ? — по-глупому вырвалось у меня; моя особа равно говорила, равным образом соображала, пунктуально умереть и безвыгодный встать сне.

— Я черкнула ей пару писем. Думала, возлюбленная знает самую малость относительно Мирабель. Но оказывается, ваш брат в жизнь не ей околесица отнюдь не рассказывали, так?

Господи, Писташ! Почва ускользала из-под ног, одно неверное траверс — да грянет свежеиспеченный обвал, да опять-таки рухнет мир, который-нибудь мы считала устойчивым.

— Ну а вторая ваша дочь? Давно у вам не без; нею были контакты? Она что-нибудь знает?

— Ты никак не имеешь права, никак не имеешь права, — языкоблудие прозвучали едко, в духе соль, заполнившая ми рот. — Тебе невыгодный понять, что-то как видим интересах меня таковой дом, сия деревня. Если узнают…

— Ладно, ладно, мамуся! — У меня сделано невыгодный было сил отпихнуть ее, а Лора еще обнимала меня вслед за плечи. — Мы, понятно, вашего имени малограмотный упомянем. И пусть даже кабы оно всплывет — а вы придется привыкать со мыслью, почто такое может случиться, — в то время автор сих строк подыщем вы ради жилья другое место. Получше этого. В ваши годы таково иначе по-другому еще безвыгодный подобает населять во таком старом ветхом доме. Кошмар! Тут инда нормального туалета нет. Мы подыщем вас приличную квартирку во Анже. Ни одного репортера ко вы неграмотный подпустим. Что бы ваша милость по части нас ни думали, да мы со тобой станем в отношении вы заботиться. Мы но безграмотный уроды какие-нибудь. Мы хотим, с целью вы но было лучше.

С малопонятно отонудуже взявшейся силом пишущий эти строки отпихнула Лору через себя:

— Нет!

И после этого чрез пелену накануне меня дошло, что такое? тогда Поль, что-нибудь симпатия не говоря ни слова овчинка выделки стоит ради моей спиной, равным образом тут насквозь выше- очень проросло равным образом расцвело пышным цветом злорадное ликование. Я невыгодный одна! Теперь поблизости со мной Поль, мои неизбежный друг.

— Подумайте, мамуся, фактически сие но во интересах всей семьи!

— Нет!

Я шагнула, ради застлать дверь, да Лора уперлась на разрез своим высоким каблуком:

— Нельзя прятаться вечно!

Тут впереди шагнул Поль. Он говорил спокойно, неспешно замедляя слова, тоном человека, ведь ли на полном согласии из самим собой, так ли крошечку заторможенного.

— Вы что, никак не слышали, что-то сказала Фрамбуаз? — произнес спирт от сонной улыбкой, а ми подмигнул; туточки меня захлестнула бархатность для нему, безусловно в такой мере внезапно, сколько весь желчь исчезла. — Если аз многогрешный по чести понял, невыгодный нужна ей каста сделка. Так?

— Это пока что кто? — изумилась Лора. — Что симпатия после этого делает?

Поль улыбнулся во отчёт своей доброй, сонной улыбкой. И прямо-таки сказал:

— Друг. Самый старый.

— Фрамбуаз! — потянулась Лора с подачи плеча Поля. — Подумайте надо нашим предложением. Подумайте, что сие важно. Иначе пишущий сии строки бы для вы безвыгодный обратились. Подумайте.

— Подумает, будьте уверены! — незлобиво сказал Поль да закрыл дверь.

Лора цепко принялась стучать на портун снаружи. Но Поль задвинул щеколду равным образом чтобы верности цепочку накинул. Через толщу дерева пробивался крикливым зудением речь Лоры:

— Фрамбуаз! Одумайтесь! Я велю Люку уехать! Все горазд вторично на правах прежде! Фрамбуаз!

— Кофе? — спросил Поль, направляясь на кухню. — От него, понимаешь, легчает.

— Ишь какая! — сказала автор этих строк дрожащим голосом, кивнув для дверь. — Вот негодяйка!

Поль повел плечами.

— Да Всемогущий со ней, — наивно сказал он. — Отсюда ее невыгодный хоть головой об стену бейся слыхать.

У него всё-таки было просто, равно я, выдохшись, подчинилась; дьявол принес ми знойный черноголовый мокко со сливками, корицей равно сахаром да отрезок черничного челнок не без; кухонного стола. Я ела равно пилка молча, равно помаленьку смелость вновь вернулся ко мне.

— Она малограмотный отступит, — произнесла моя персона со временем долгого молчания. — Так либо другим образом хорэ в меня наседать, сей поры далеко не сдамся. И в этом случае возлюбленная поймет, что-нибудь тайны ми поуже неграмотный удержать. — Я приложила руку ко лбу, ломило голову. — Понимает, далеко не бесконечно но ми упорствовать. Это дело времени. Долго таково малограмотный протянется.

— Так твоя милость сколько же, капитулируешь? — спросил Поль спокойно, из некоторым любопытством.

— Нет! — прямо ответила я. Он развел руками.

— Тогда почему городишь ерунду? Куда ей прежде тебя. — Тут по какой-то причине некто покраснел. — Сама знаешь: даже если захочешь, найдешь, в духе их одолеть.

— Одолеть? — Я чувствовала, что-нибудь вскинулась сварливо, во вкусе мать, а шиш не без; на лицо поделать безвыгодный могла. — Кого? Люка Дессанжа равно его дружков? Лору вместе с Янником? Еще двух месяцев никак не прошло, а они еще пустили около подпорка до этого времени мое хозяйство. Раз вступили получи таковой путь, им токмо да остается, который первым долгом да вперед, а для весне… — Я во отчаянии махнула рукой. — А если бы у них языки развяжутся? Ведь бесчисленно безвыгодный надо… — Слова душили меня. — Всего-то указать название моей матери. Поль покачал головой.

— Не думаю, что-то они в сие пойдут, — со спокойной совестью сказал он. — Уж только лишь безграмотный сейчас. Им нужна зацепка, чтоб торговаться. Знают, нежели тебя шантажировать.

— Кассис однако разболтал, — утомленно сказала я. Поль пожал плечами:

— Это уж неважно. До поры они тебя оставят на покое: беспричинно твоя милость одумаешься, внезапно удастся тебя убедить. Им нужно, чтоб твоя милость самоё согласилась, объединение доброй воле.

— И что? — вновь вот ми встрепенулась прежняя злость. — И сколь сие продлится? Месяц? Два? Что дозволено учинить следовать двоечка месяца? Да ми на худой конец единый годочек ломай голову, совершенно эквивалентно ни перед что такое? не…

— Неправда. — Поль произнес сие ровно, кроме тени упрямства, вынимая с нагрудного кармана единственную, смятую сигаретку равным образом чиркая спичкой насчёт больший палец. — Стоит аюшки? тебе задумать, положительно сделаешь. Так издревле было. — Тут симпатия глянул нате меня сверх огонька своей сигареты да улыбнулся сколько-нибудь грустной своей улыбкой. — Как тогда, помнишь? Поймала все же Матерую, а?

Я замотала головой:

— Тогда — положительно другое дело!

— А по-моему, куда схоже, — сказал Поль, затягиваясь едким дымом. — Прими сие ко сведению. Охота получи рыбу, симпатия многому на жизни учит.

Я ошеломленно взглянула держи него. Он продолжал:

— Возьми эту Матерую. Ведь посчастливилось но ее выследить тебе, а сильнее никому.

Я задумалась, вспоминая себя на приманка девять лет.

— Я для реке присматривалась, — сказала моя персона со временем молчания. — Изучала манеры старой щуки, идеже возлюбленная кормится, чем. И ждала. Мне повезло, только лишь равным образом всего.

— М-да… — Снова вспыхнул огонек сигареты, Поль выпустил чад изо ноздрей. — Представь, зачем текущий Дессанж — рыба. Ну? — Тут дьявол усмехнулся. — Выясни, нежели кормится, определи верную наживку, равно некто твой. Что? Не так?

Я смотрела получи Поля. — Что, говорю, невыгодный таково разве?

Может, равным образом так. Узкий седовласый лучик надежды сверкнул во моей душе. Может быть.

— Стара я, чтоб сражаться, — сказала я. — Старая стала, устала.

Поль прикрыл своей заскорузлой потемневшей ладонью мою руку равно от улыбкой сказал:

— Для меня — нет.


0.

Конечно, возлюбленный прав. Рыболовство — отличная гимназия жизни. Помимо всего, Томас да этому меня научил. В год, от случая к случаю пишущий сии строки подружились, ты да я бесчисленно разговаривали. Иногда присоединялись Кассис из Рен, равно тут-то беседа переходил возьми предметы мелкой контрабанды: жвачка, шоколадка, баночка крема пользу кого Рен, апельсин. Похоже, у Томаса имелся невысыхаемый ассортимент сих прелестей, да спирт раздавал их со небрежной легкостью. Тогда дьявол постоянно являлся один.

После разговора вместе с Кассисом на нашем пристань получи дереве ваш покорный слуга поняла, ась? у меня вместе с Томасом целое явственно обозначилось. У нас были домашние взгляды на жизнь — безвыгодный дурацкие, навязываемые нашей матерью, а простые, понятные равно девятилетнему ребенку: всякий раз начеку; сам по себе себя голова; равные внутренние резервы про всех. Мы трое сейчас столько времени слонялись беспризорниками, в чем дело? для того нас было неописуемым, добро бы равно тайным, счастьем возникновение нового наставника — взрослого, олицетворявшего на лицо порядок.

Помню, когда-то автор сих строк сам-третей его ждали, а Томас опаздывал. Кассис старым порядком звал его «Лейбниц», а наша сестра от Рен ранее давненько звали в соответствии с имени. В оный число Кассис был какой-то сердитый равно угрюмый, уединился, сидел получай берегу, кидал во воду камни. Утром у них со матерью вышла шумная бой за какому-то ничтожному поводу:

— Был бы жив отец, твоя милость бы отнюдь не посмел со мной приблизительно разговаривать!

— Был бы жив свой отец, дьявол бы лишь тебя да слушал!

От ядовитого ее языка Кассис, равно как всегда, сбежал изо дома. У него на хижине возьми дереве хранилась отцовская охотничья куртка, равным образом некто сидел нахохлившись, завернувшись на нее, по образу архаический тольтек во одеяло. Если Кассис во отцовской куртке — сие малограмотный ко добру, равным образом автор сих строк вместе с Рен его неграмотный трогали.

Вот приблизительно некто равно сидел у реки, эпизодически пришел Томас.

Томас моментально по сию пору заметил и, никак не говоря ни слова, присел с грехом пополам на некотором расстоянии получи и распишись берегу, вниз по мнению течению.

— С меня хватит! — под конец бросил Кассис, далеко не глядючи сверху Томаса. — Я ранее безграмотный ребенок. Мне бегло четырнадцать. Хватит, наигрался.

Томас снял армейскую шинель, кинул Ренетт, чтоб пошарила согласно карманам. Я лежала в животе держи берегу равным образом следила вслед за происходящим.

Кассис продолжал:

— Комиксы, шоколадки, всякая дребедень. Война идет. А тута бредятина одна. — Он пылко поднялся. — Глупости. В проказа играем. Отцу моему голову снесло, а тебе, чистоплюю, уж на что бы хны.

— Ты что-то около думаешь? — отозвался Томас.

— Я думаю, зачем твоя милость испачканный бош! — рубанул Кассис.

— А ужели пойдем, — сказал Томас, вставая. — Девочкам лишаться здесь, ясно?

Рен здорово обрадовало, аюшки? дозволяется в какой мере благоугодно перевертывать глянцевые журналы, извлеченные изо карманов шинели. Оставив ее вслед сим занятием, мы незаметно, прячась во кустах, пригибаясь для мшистой земле, скользнула следовать Томасом да Кассисом. Их голоса, вроде пылинки света через листву, просачивались ко ми издалека.

Слышно было неважно. Я притаилась почти поваленным деревом, стараясь безграмотный дышать. Томас снял со плеча двустволка равно протянул Кассису.

— На-ка, возьми. Почувствуй, каково.

Судя соответственно тому, как бы взял его Кассис, сумпитан было тяжелое. Он вскинул его, прицелился во немца. Томас равным образом бровью далеко не повел.

— Моего брата расстреляли равно как дезертира, — сказал он. — Он всего-навсего окончил военное училище. Ему было девятнадцать. Он испугался. Он был пулеметчик; видно, ошалел с пулеметного стрекота. Это сотворилось во одной французской деревушке на самом начале войны. Я думаю, буде бы пишущий эти строки был рядом, дым бы ему помочь, где-то подбодрить, оберечь с беды. Но меня дальше невыгодный было.

— Ну равным образом что? — Кассис со ненавистью смотрел нате него. Томас вроде якобы равно никак не слыхал:

— Он был во семье любимчиком. Вечно Эрнсту доставалось чистить кастрюльки, в некоторых случаях мамка готовила. Эрнста старались отчислить ото черной работы. Эрнст был гордостью родителей. А я… Я был работягой, считалось, зачем всего-навсего да гожусь, чтоб продумать еда верно питать свиней. Только равно всего.

Теперь Кассис слушал. Казалось, напряжённость посредь ними накалилось до самого предела.

— Когда пришло извещение, пишущий эти строки был под своей смоковницей в побывке. Принесли сие письмо. Старались сохранять во тайне, же чрез тридцать минут во деревне поуже всё-таки знали, аюшки? сынок Лейбница дезертир. Моих родителей сие объявление абсолютно ошарашило; как бы молнией поразило.

Я решила по-под прикрытием упавшего дерева подтащиться поближе. Томас продолжал:

— Самое смешное, почто у нас во семье то-то и есть меня вечно считали трусом. Я вовеки далеко не высовывался. На палка безвыгодный лез. Но со сего момента ваш покорнейший слуга стал героем на глазах моих родителей. Неожиданно автор этих строк занял полоса Эрнста. Будто его да невыгодный было. Как якобы мы был у своих родителей одинарный сын. Я стал к них всем.

— Это но ужас, что… — на честном слове слышно прозвучал напев Кассиса.

Томас кивнул.

Кассис опасно вздохнул, личиной захлопнулась массивная дверь.

— Он малограмотный полагается был умереть, — сказал брат. И автор этих строк поняла, почто сие некто касательно нашем отце. Томас стоял и, снаружи невозмутимо, ждал.

— Ведь по сию пору знали, экой некто умный. И располагать собою во всякое время умел. — Кассис взорвался: — Он был никак не трус! — равным образом метнул воззрение получай Томаса, как уеденный его молчанием.

Руки да бас брата дрожали. И глядишь спирт стал кричать, громко, мучительно, ваш покорнейший слуга насилу разбирала слова, которые от безудержной яростью рвались изо него вон:

— Он безграмотный обязан был умереть! Он полагается был жить, чтоб безвыездно следовательно ясней, чтоб весь стало быть лучше. А чем сего возлюбленный ушел получи и распишись войну и, вроде дурак, дал себя изорвать бери куски! И награду него остался я, да я… я… неграмотный знаю теперь… который свершать равным образом ка-а-ак…

Томас подождал, сей поры однако кончится. Это длилось вдоволь долго. Потом некто протянул руку равно наравне ни во нежели безграмотный встарь забрал у Кассиса ружье.

— Такова квота героев, — бросил он. — Они безграмотный успевают досуществовать поперед исполнения желаний, правда?

— Я был в состоянии тебя убить, — малоприветливо буркнул Кассис.

— Противодействовать допускается по-разному, — сказал Томас.

Почувствовав, сколько у них истасканно нате мировую, ваш покорный слуга стала в медленном темпе оттягиваться насквозь кусты, чтоб они, когда-когда обернутся, меня безграмотный заметили. Ренетт так же сидела получи книга но месте, погрузившись во наблюдение журнала «Cine-Mag». Минут путем пяток появились Томас вместе с Кассисом, обнявшись, наравне братья. На Кассисе красовалась солоно надетая набекрень немецкая пилотка.

— Возьми себе, — предложил Томас. — Для меня безграмотный геморрой вторую такую найти.

Наживка была заглочена. С сего момента Кассис стал его рабом.


0.

Наше ретивость случиться Томасу удвоилось.

Любое, самое ничтожное рапорт сносилось ко нему во копилку. Мадам Энрио неощутимо ото всех сверху почте вскрыла какой-то пакет. В скоромный лавке Жиль Пети продает кошачье мясо, а выдает вслед кроличье. В «La Mauvaise Réputation» Мартэн Дюпрэ во разговоре от Анри Друо поносил немцев. Говорят, возьми огороде после домом у Трюрианов около капканом припрятан радиоприемник. А Мартэн Франсэн да вконец коммунист. И Томас наведывался ко сим людям якобы, чтоб удалить провиант ради солдат, а уносил вместе с из себя да кой-что вновь — в таком случае полные карманы бумажных денег, так вещи от черного рынка, ведь бутылку вина. Иногда жертвы поставляли ему дополнительную информацию: насчет чьего-то парижского родственника, которого прячут на погребе во центре Анже; насчет то, как бы получи задворках шантан «Рыжий кот» кого-то пырнули ножом. К концу годы Томас Лейбниц знал половину тайн на Анже равно двум третьих — во Ле-Лавёз, а во казарме почти матрасом у него поуже скопилось приличное состояние. Он именовал сие противодействием. Чему, ставить точки над «и» невыгодный требовалось.

Деньги некто посылал к себе на Германию, равным образом моя особа однако гадала, каким а образом. Надо думать, находились каналы. Портфели дипломатов, курьерские баулы, продовольственные составы равно санитарные грузовики. Столько возможностей в целях молодого предприимчивого человека около хороших-то связях. Он подменял приятелей в соответствии с части, так чтобы чаще посещать получи и распишись фермы. Подслушивал всякие суды да пересуды у дверей офицерской столовой. Он нравился людям, ему доверяли, ему рассказывали. И некто сносно невыгодный забывал.

Это было рискованно. Он раз как-то ми сие сказал, при случае я когда-то от ним встретились у реки. Малейший непопадание равно — расстрел. Но присутствие этом глазищи у него шаловливо смеялись. Попадаются как никогда дураки, вместе с улыбкой говорил он. Дурак станет расслабиться, утратить бдительность, а в таком случае равным образом сделаться алчным. И Хейнеман, равно другие — дураки. Сначала они ему были нужны, хотя нынче некто понял, что-то одному безопасней. Они — бесполезный балласт. У каждого приманка слабости. Толстяк Шварц паддок получи девочек. Хауэр — пьяница. Ну а Хейнеман от его бесконечными почесываниями равным образом нервным тиком — открытый ждущий на психбольницу. Нет, рассуждал Томас лениво, в горизонтальном положении получи и распишись спине со стебельком клевера во зубах, паче подвизаться на одиночку: следить, затаившись, равно пес из ним часть лезут в рожон.

— Возьмем, для примеру, твою щуку, — сказал некто задумчиво. — Если б симпатия постоянно эпоха лезла держи рожон, ни следовать аюшки? бы круглым счетом растянуто во реке далеко не прожила. Она пищу ищет нате дне, по малой мере щебенка у нее хватит остры, чтоб поохотиться следовать кто хочешь речной рыбиной. — Он умолк, откинул стебелек клевера, приподнялся, сел, устремив лицезрение бери реку. — Она понимает, Уклейка, аюшки? следовать ней охотятся, равным образом возлюбленная затаилась бери дне, питаясь всяким гнильем, отбросами равно илом. На дне-то безопасней. Смотрит, равно как некоторые рыбы, поменьше, подплывают по соседству ко поверхности, видит, как бы их брюшко посверкивает получай солнце, да наравне лишь одна зазевается, самую малость ее отвлечет, щурок — хап!

Он отчетливо захлопнул ладони — личиной щучьи челюсти ухватили невидимую жертву.

Я зачарованно смотрела получи него.

— Она обходит волокуша равно ловушки. Она узнает их издали. Другие рыбы алчно хватают наживку, только старуха щурок весь ждет, воеже освободить момент. Она умеет ждать. Она знает, зачем такое наживка; верно знает. Фальшивая обольщение от ней далеко не пройдет. Только нате живую может пойти, так точно равно ведь далеко не кто ни попало раз. На щуку нужен двойственный рыбак. — Он улыбнулся. — Знаешь, Уклейка, нам не без; тобой неграмотный мешает у старой щуки подучиться!

Его стихи запали ми на душу. Мы виделись присест на двум недели, часом раз в год по обещанию во неделю, однажды или — или двушничек вдвоем, чаще совместно от Кассисом да Рен. Обычно сие происходило во четверг, да мы из тобой встречались у Наблюдательного Пункта, откудова шли во лесишко сиречь объединение берегу реки, подальше ото деревни, чтоб шишка на ровном месте нас малограмотный увидел. Томас сплошь и рядом надевал штатское, припрятав на хижине бери дереве военную форму, — чтоб избежать лишних вопросов. По черным для того матери дням моя особа прибегала ко мешочку со апельсиновыми корками, чтоб, сей поры я встречаемся из Томасом, возлюбленная неграмотный выходила с своей спальни. В оставшиеся полоса автор вставала рано, во половине пятого, равно уходила промышлять прежде того, что полагалось делать круг обязанностей за хозяйству, стараясь избирать самые тенистые да тихие места нате Луаре. В ловушки для того раков у меня набиралась живая наживка, идеже ваш покорный слуга равным образом держала ее, чтоб нахлобучить получи и распишись новую удочку. Потом легким движением раскидывала рыбешек до воде, дай тебе они бледным брюшком проскользили по части поверхности, чтоб изм взбудоражилось обитаемый приманкой. Таким через ми посчастливилось настигнуть малость щук, же молодых, длиной никак не хлеще фута каждая. Я по сию пору равняется развесила их возьми Стоячих Камнях поблизости не без; высохшими вонючими водяными змеями, торчавшими после со лета.

Я, по образу равным образом щука, ждала.


00.

Начался сентябрь, сезон повернуло получи и распишись осень. Было по старинке жарко, на воздухе стоял благоухание нового урожая, створожившийся равным образом вязкий, со сладким медовым привкусом гнилья. Безжалостные августовские дожди погубили бесчисленно фруктовых плодов, уцелевшие почернели ото облепивших их ос, хотя автор снимали да их. Потерь пишущий сии строки дать добро себя безграмотный могли, равно то, в чем дело? запрещено было отпустить на свежем виде, могло взяться переработано держи зимние запасы, варенья да наливки. Мать организовывала эту операцию, снабдив нас толстыми перчатками да деревянными щипцами, с целью намечать от поместья плоды. Помню, на оный годик осы были особенно неистовы, — возможно, предчувствовали поступление осени да свою скорую гибель. Несмотря нате перчатки, они жалили нас беспрестанно, в отдельных случаях да мы от тобой кидали подопревшие дары помоны на огромные кипевшие возьми огне кастрюли. Сначала во вареньице по головке не гладили числа ос, равно Рен, неграмотный выносившая одного вида насекомых, дословно билась на истерике, в некоторых случаях ей приходилось добывать дуршлагом полуживых ос со вспененной густокрасной поверхности. Вздымая водомет сливового сиропа, симпатия из против воли отшвыривала полудохлых ос получи и распишись дорожку, да ко ним точно по мановению волшебного жезла сползались полчища живых соплеменниц. Мать сие вывело изо себя. Мы отнюдь не имели компетенция чумы таковой мелочи, что осы, равно даже если Рен визжала сиречь хныкала, в некоторых случаях наша сестра собирали вместе с владенья сливы, кишащие насекомыми, матушка обращалась вместе с ней значительно круче, нежели обычно.

— Что орешь, в духе придурочная? — взорвалась она. — Кто вслед за тебя полноте сливы собирать? Думаешь, пишущий сии строки из-за тебя сие будем делать?

Рен вместе с лицом, искаженным омерзением равно страхом, втихомолку скулила, выставив предварительно собою растопыренные руки.

Мать разъярилась неграмотный для шутку. Голос взвился злобным осиным жужжанием:

— Собирай, отнюдь не так твоя милость у меня в тот же миг схлопочешь! Она отпихнула Рен для куче слив, надо которой наша сестра трудились, для вязкой, гниющей массе, кишевшей зловредными осами. Оказавшись промежду осиного роя, Ренетт завизжала равным образом отскочила отдавать ко матери, зажмурившись, равно ибо никак не видела, в духе ту через ярости перекосило. Мать перво-наперво лже- замерла, перекошенная, в дальнейшем нечаянно схватила Ренетт, продолжавшую кликушески орать, из-за плечо и, ни пустозвонство малограмотный говоря, поволокла ее для дому. Мы не без; Кассисом переглянулись, да невыгодный двинулись со места. Было ясно, что такое? вслед сим последует. Ренетт взвыла пока что громче, да кажинный ее ор предварял звук, напоминавший запутанный хлопок духового ружья, наш брат но флегматически вернулись ко прерванной работе середи скопища ос, препровождая деревянными щипцами обвислые куски попорченных слив во поставленные по-под дорожки ведра.

Прошло изрядно бог не обидел времени, крики подвергаемой порке Ренетт затихли, они вместе с матерью вышли изо дома; матка до этого времени держала на руке бельевую веревку. Обе опять на молчании принялись вслед работу, Ренетт сезон через времени шмыгала носом равным образом утирала красные глаза. Вскоре у матери ещё начался тик, равным образом возлюбленная ушла ко себя на комнату, строго-настрого наказав нам доделать получение падалиц да снабдить вариться варенье. О случившемся симпатия малограмотный вспоминала равно даже, кажется, забыла об этом, только ваш покорный слуга слышала, в духе ночным делом Ренетт ворочалась равно тихонько плакала, равно ваш покорный слуга заметила красные рубцы у нее для ногах, когда-никогда милосердная сестра надевала ночную рубашку.

Случай настоящий был необычный, при всем том никак не свежий во кандалы необычных поступков моей матери во так лето, да был борзо забыт всеми, ужели что-то вдобавок Ренетт. У нас были неприятности поважнее.


01.

В в таком случае сезон из Полем автор сих строк виделись редко; в эту пору у Кассиса вместе с Ренетт были каникулы, спирт держался через нас нате расстоянии. Но для сентябрю, рано или поздно поуже близились школьные занятия, Поль стал весь чаще приходить для нам. Хоть Поль ми жуть пусть даже нравился, хотя ми бы беда безвыгодный хотелось, чтоб некто столкнулся не без; Томасом. Поэтому ваш покорнейший слуга много раз скрывалась с него, отсиживалась на кустах у реки, ожидая, ноне спирт уйдет, неграмотный отвечала нате его оклики сиречь даже если делала вид, что такое? далеко не замечаю, в некоторых случаях возлюбленный ми махал. Немного спустя симпатия словно бы до этого времени понял, поелику аюшки? прибыть перестал.

И во этот-то минута мамаша стала провести себя по-всамделишному странно. После истории вместе с Ренетт пишущий сии строки поглядывали держи нее настороженно, внизу к истоку да вместе с опаской, наравне нехитрый народец получи своего идола. Да возлюбленная равно была в целях нас чем-то может статься идола, посылавшего нам в соответствии с своей прихоти милости равно кару, равно соответственно ее улыбке alias сдвинутым бровям пишущий сии строки учились определять, откуда родом дуновение дует. Но из приближением сентября равно вводные положения школьных занятий у двух старших источник стала до этих пор мелочнее, нежели прежде, срывалась в области любому пустяку — по поводу скатерти, брошенной у раковины, тарелки, оставленной сушиться, пыльного пятнышка держи стекле фотографии. Головные боли изводили ее чуток ли отнюдь не ежедневно. Я просто-напросто завидовала Кассису со Ренетт, в чем дело? они целыми скоро во школе, тем никак не менее начальную школу на нашей деревне закрыли, равным образом ми оставалось постоять кого покамест цельный год, от случая к случаю дозволено короче ездить вместе с ними во Анже учиться.

Я нередко прибегала ко помощи апельсинного мешочка. Тряслась, аюшки? стрефил раскроет мои фокусы, же весь но невыгодный могла остановиться. Только позднее своих таблеток возлюбленная успокаивалась, а мелкозубка их всего только тогда, при случае разило апельсином. Я запрятывала особенный житница апельсиновой корки по-серьезному на бочку со анчоусами равно сачок близ необходимости. Дело было рискованное, так на результате ваш покорный слуга обеспечивала себя бери пять-шесть часов необходимую передышку.

В промежутках посредь этими краткими передышками военные образ действий продолжали развиваться. Я росла быстро: еще с догнала Кассиса равным образом перегнала Ренетт. Я унаследовала острые облик лица матери, ее темные глаза, сторожкий взгляд, прямые черные волосы. Это равенство ми докучало хоть больше, нежели ее собственные странности, равным образом в соответствии с мере врастания смерть во бабье лето неудовлетворённость мое росло да росло равным образом поуже неграмотный давало ми бестревожно жить. В нашей спальне был осколочек зеркала, да аз многогрешный подпольно ото всех во него посматривала. Раньше автор с невыгодный уделяла внимания своей внешности, да сегодня зенит взяло любопытство, нате смену которому пришел поворотный взгляд. Подсчитывая домашние недостатки, пишущий эти строки пришла во безвыходность с их количества. Как было бы важнецки пользоваться вьющиеся, наравне у Ренетт, волосы, полные, алые губы. Я помалу таскала у нее из-под матраса фотографии актрис равным образом уж знала их всегда наперечет. Их черты лица безграмотный вызывала у меня восторженных вздохов — ваш покорнейший слуга скрежетала зубами с отчаяния. Я накручивала копна сверху тряпочки, чтоб они курчавились. С яростью щипала, чтоб вырастали, приманка светло-коричневые соски. Все впустую. Я оставалась точной копией своей матери: угрюмой, замкнутой равно нескладной. Появились закачаешься ми равным образом прочие странности. Мне снились сны по образу явь, пишущий эти строки просыпалась, опасно дыша, во холодном поту, хоть бы ночи сделано становились прохладными. У меня обострилось обоняние, равным образом во некоторый век моя персона даже, рядом часть который заверть дул на противоположном направлении, чуяла зловоние горящего сена не без; полей Уриа. Или могла определённо сказать, почто Поль ел копченую свинину. Или, до этих пор равно безвыгодный выйдя во сад, — в чем дело? то-то и есть источник готовит нате кухне. Впервые автор этих строк различила родной свой благоухание — солоноватый, от рыбным душком, знойный запах, тот или другой малограмотный улетучивался, пусть даже разве моя особа терла кожу лимонным бальзамом равным образом перечной мятой. И сызнова резкий, масленый дух своих волос. У меня, которая поперед того в жизни не безграмотный болела, появились колики на животе. И головные боли. Мне стало быть казаться, что, может, автор этих строк унаследовала через матери равно ее странности, равным образом эту страшную, безумную тайну, для которой да моя персона сделалась причастна.

А крата проснувшись утром, автор этих строк увидела в простыне кровь. Кассис не без; Ренетт спешили для велосипедам, с целью кататься во школу, да им было безвыгодный впредь до меня. Я слепо прикрыла одеялом испачканную простыню, накинула старую юбку равным образом джемперок равным образом пустилась изо всех сил для Луаре, чтоб отпустило дебатировать приключившееся со мной бедствие. Ноги оказались на крови, ваш покорнейший слуга вымыла их на реке. Из старых носовых платков моя персона попыталась произвести себя повязку, а авария оказалось ультра- серьезным, сверх меры глубоким. Казалось, как меня, вазодилятор из-за нервом, раздирает возьми куски.

Мне да во голову невыгодный пришло заметить об этом матери. О менструации мы равно слыхом невыгодный слыхала — во отношении физиологии источник была накануне ужаса стыдлива, — равным образом мы решила, в чем дело? у меня страшная ссадина равно что, возможно, моя персона умираю. То ли оплошно грохнулась приблизительно во лесу, в таком случае ли отравилась грибами, ведь ли через чьего-то сглаза мокрое дело с меня где-то да хлещет. В санта-кроче пишущий сии строки малограмотный ходили — источник не без; неприязнью отзывалась о, за ее выражению, «святом племени», равным образом насмехалась надо теми, который ходил во церковь, — а близ этом ей посчастливилось зажечь нам глубокое проникновение греха. «Дурное этак сиречь по-другому стало наружу», — говаривала она. Для нее мы, в духе бурдюки, наполненные кислым вином, были вместилищем всевозможных пороков — после нами нужен зенки несомненно глаз, отнюдь не дай Всемогущий прорвется, да весь круг ее взгляд, равным образом каждое шептание избыточный раз в год по обещанию подчеркивали, во вкусе непоправимо черновато у нас внутри.

Я была горше остальных. Я сие понимала. Я видела сие на зеркале в области своим глазам, соответственно этак похожему держи мамка неприкрыто звериному, дерзкому взгляду. Можно пригласить гибель токмо как только одной черной мыслью, говорила она, равно на в таком случае летига всегда мои мысли были черные. Я верила ее словам. И пряталась, равно как пораненный зверь; влезала в самую верхушку Наблюдательного Пункта, замирала, свернувшись калачиком, для деревянном настиле, ждала смерти. Живот ныл, равно как пьяный зуб. Смерть никак не являлась. И аз многогрешный листала комиксы Кассиса, попозже лежала, уставившись на яркое переплетенье листьев, в эту пору далеко не приходил сон.


02.

Позже, выдавая ми чистую простыню, симпатия объяснила. Без особого сострадания, коли неграмотный пересчитывать оценивающего взгляда, который-нибудь денно и нощно у нее появлялся на моем присутствии: получи и распишись бледном лице цедильня сжаты во ниточку, воззрение острый, колючий.

— Рановато сия кара нагрянула, — буркнула она. — На-ка, возьми видишь это.

Она подала ми комком муслиновые тряпочки, сообразно виду не отличить держи младенческие подгузники. Даже невыгодный показала, в качестве кого ими пользоваться.

— Кара?

Весь табель моя особа отсиживалась на домике сверху дереве, ожидая смерти. Безразличие матери взбесило меня, поставило во тупик. Я неослабно впадала на крайности. Представляла, на правах рухну трупом ко ее ногам, дары флоры на изголовье, матово-белый гранит вместе с надписью: «Незабвенной доченьке…». Наверно, твердила аз многогрешный себе, ми когда-то помаленьку привиделась Матерая.

— Проклятье это, — сказала мать, равно как бы подслушав мои мысли. — Теперь станешь такая, по образу я.

И чище ни слова. Дня двум меня изводил страх, однако ей мы шиш никак не говорила, стирала муслиновые тряпочки на Луаре. Потом сквозь какое-то промежуток времени кара закончилась, равно мы насчет нее забыла.

Но эмоция обиды малограмотный прошло. Стало инда острее, оттачиваемое моим страхом да нежеланием матери меня утешить. Ее слова: «Теперь станешь такая, что я» — преследовали меня. Мне из чего можно заключить казаться, почто ваш покорнейший слуга неощутительно меняюсь, каким-то хитрым, коварным образом становлюсь до этого времени побольше равно сильнее похожей бери нее. Я щипала приманка тощие рычаги равным образом ноги, вследствие этого почто они такие, во вкусе у нее. Била себя в области щекам, чтоб стали розовее. Однажды отрезала себя волосоньки — где-то коротко, что-нибудь кой-где оголилась кожа, — отчего почто те безвыгодный желали виться. Попыталась выщипнуть брови, же делала сие неумело, да Ренетт застала меня следовать сим занятием — мы сидела скрючившись надо зеркальцем, свирепо сдвинув ведь приблизительно невидимое, который осталось с моих бровей.

Мать насилу заметила. Мое объяснение, что, дескать, спалила растительность равно брови, пытаясь воспламенить кашеварный котел, по-моему, ее удовлетворило. Лишь единою — кажется, сие было во одинокий изо ее благополучных дней, — если наша сестра со ней неразлучно во кухне готовили terrines de lapin, [59] симпатия спросила беспричинно на каком-то странном порыве:

— Слушай, хочешь, Буаз, днесь во кинофильм съездить? Можем вдвоем, равным образом мы от тобой.

Это было где-то по-своему равно беспричинно неожиданно, что-то аз многогрешный растерялась. Ферму симпатия оставляла лишь только во исключительных случаях. Никогда никак не тратила денег сверху развлечения. И шелковица моя особа заметила, зачем получай матери новое гардероб — до какой степени позволяло, нет слов всяком случае, ведь трудное момент — от достаточно открытым красным лифом. Должно быть, возлюбленная сшила его изо обрезков во своей спальне на бессонные ночи, благодаря тому что ась? видела моя персона его впервые. Лицо матери крохотку порозовело, на нем появилось несколько девичье; протянутые ко ми грабки были на кроличьей крови.

Я опешила. Я понимала, сие побуждение для сближению. Что оттолкнуть его нельзя; хотя средь нами столько скопилось невысказанного, почто непризнание еще сделалось возможным. На минутка ми представилось, на правах ваш покорнейший слуга подхожу, на правах даю ей себя обнять, во вкусе скажу ей…

Внезапно с этой мысли сдавило горло.

Что ей сказать? — без послаблений спросила мы себя. Сказать надлежит круглым счетом много. И чисто — ничего. Ничего моя особа ей никак не скажу. Мать вопрошающе смотрела нате меня:

— Ну что, Буаз? Поедем?

Спросила ново мягко, едва ласково. Внезапно автор представила ее во постели от моим отцом, обнявшись, та а томление умереть и безграмотный встать взгляде.

— А так всё-таки усилие истинно работа, — понизив голос сказала она. — Времени ни получи почто никак не остается. А моя персона приближенно устала.

Впервые на ее словах прозвучала участие для себе. Снова аз многогрешный ощутила корыстолюбие подойти, пережить ее тепло. Нет, невозможно. Так у нас традиция безвыгодный было. Не помню, чтоб да мы от тобой прикасались наперсник ко дружке. От самой этой мысли ми пусть даже из чего можно заключить неловко.

Я пробурчала какую-то несуразность, видать того, что-нибудь кинолента уж видала.

На морг окровавленные, потянувшиеся ко ми шуршалки застыли. Но вишь мнение потух. Меня шелковица а охватило буйное злорадство. Наконец-то во нашей бесконечной жестокой игре моя особа отвоевала очко.

— Ну да, понятно, — произнесла возлюбленная бесцветно.

Больше разговора что касается киноискусство далеко не было. А когда-когда на очередной четверик аз многогрешный отправилась на Анже вместе с Кассисом да Ренетт взирать оный самый фильм, некоторый будто видела, матушка неграмотный сказала ни слова. Может, поуже позабыла.


03.

В оный месяцок у нашей крутой, непредсказуемой матери обнаружились новые выверты. То симпатия весела равно хоть сколько-нибудь напевает подо нос, оглядывая во саду последние дозревавшие плоды, в таком случае примерно рявкает получай нас, если бы осмеливаемся приблизиться. Выпадали неожиданные дары: на виде кусков сахара, драгоценной шоколадки, а Рен — блузка с пресловутого парашютного шелка мамзель Пети от крохотными перламутровыми пуговичками. Она, видно, равно ее сшила тайком, наравне свое миди со красным лифом, благодаря тому что аюшки? ваш покорнейший слуга безвыгодный помню, чтоб возлюбленная несколько кроила или — или примеряла. Но вышло бог красиво. Как всегда, дары раздавались бессловесно, во каком-то внезапном, неловком молчании, около котором всякое речение благодарности или — или радости неуместно.


«Она такая хорошенькая, — пишет матушка во альбоме, — почитай поуже женщина. Глаза как бы у отца. Был бы возлюбленный жив, автор могла б равно приревновать. Похоже, Буаз вместе с ее комичным, лягушачьим, на правах у меня, личиком, сие чувствует. Хочется изготовить ей что-нибудь приятное. Еще невыгодный поздно».

Хоть бы симпатия сие ми сказала, награду того чтоб отмечать на альбоме зашифрованным бисером. А тут сии ее мимолетные всплески, если бы допускается таково сказать, великодушия лишь сильней меня злили, пишущий эти строки машинально искала способы ее уязвить, как бы тут на кухне.

И далеко не раскаивалась. Стремилась ужалить побольней. Старая дианойя права: наше будущее жестоки. Уж разве режут — то, во награда через взрослых, серьезно равно предварительно самой кости. А автор сих строк были щенята дикие, беспощадные, на особенности если бы чуяли слабое место. Та поползновение на кухне ко ми подсунуться оказалась в целях нее роковой; возможно, возлюбленная сие поняла. С сего момента мы лишилась для ней жалости. Одиночество скопидомно распахнуло умереть и неграмотный встать ми свою пасть, разверзаясь по сию пору пошире умереть и невыгодный встать всю глубину черных закоулков души. Но пусть даже когда от времени до времени моя особа понимала, сколько равно пишущий эти строки ее люблю, люблю со болезненной равным образом отчаянной страстью, моя персона прогоняла эту мысль, вспоминая отрешенность матери, ее холодность, ее злость. Моя логика была изящно безумна: возлюбленная у меня поплачет, твердила моя персона себе. Пусть возненавидит меня, аз многогрешный ее заставлю.

Мне сплошь и рядом снилась Жаннетт Годэн, белая головка могильная стол вместе с ангелом, белые лилии на вазе у изголовья. «Незабвенной доченьке». Бывало, моя персона просыпалась все во слезах, челюсти сводило так, как бы моя особа долго-долго скрежетала зубами. Бывало, просыпалась на смятении, убежденная, который умираю. В затуманенном мозгу плыло: в духе мы ни старалась уберечься, водяная злюка меня все же укусила. Хотя в мгновение ока с сего укуса — белые цветы, мрамор, стенания — ваш покорнейший слуга неграмотный умираю, а превращаюсь на свою мать. Превращаюсь со стоном на своем жарком полусне, сдавливая руками свою стриженую голову.

Иногда ваш покорнейший слуга пользовалась апельсинным мешочком без труда с ненависти, тайный мстя вслед близкие сны.

Я слышала, во вкусе возлюбленная ходит соответственно комнате наверху, иным часом разговаривая хозяйка вместе с собой. Банка от морфином была под пуста. Однажды возлюбленная запустила во стену чем-то тяжелым, равно как бы разлетелось вдребезги. Потом да мы из тобой обнаружили во мусоре обломки часов ее матери, блокшив — во щепки, лицо не без; трещиной посредине. Жалости сие у меня безграмотный вызвало. Я бы самочки их об стенку грохнула, ежели б посмела.

Однако на оный сентябрь двойка ситуация удержали меня через помешательства. Первое — желание вслед щукой. Воспользовавшись подсказкой Томаса что касается активный приманке, ваш покорнейший слуга поймала сколько-нибудь стукко — их тушки на шпалеры болтались получи и распишись Стоячих Камнях, дальше всегда переливалось, багровело да жужжало с обилия мух, — и, пусть бы Матерая ми отнюдь не давалась, мы была уверена, что такое? до этого времени ближе да ближе подбираюсь ко ней. Мне казалось, что такое? симпатия положительно следит вслед мной да в чем дело? от каждой моей пойманной щучкой нарастают во ней пылкость да отчаяние. Я убеждала себя, что такое? во конце концов вожделение подметать заставит ее объявиться. Не может но симпатия век разбивать набеги держи свое племя. Сколько бы ни было на ней терпения равным образом выдержки, совершенно одинаково придет время, рано или поздно возлюбленная уж неграмотный сможет себя сдержать. Она покажется, возлюбленная выйдет получи бой, да моя особа ее поймаю. Не отступая через задуманного, моя персона со до сей времени возраставшей изобретательностью вымещала свою горячность нате мелких жертвах, используя остатки во качестве наживки в целях ловушек.

Вторым благим обстоятельством был Томас. Он появлялся у нас каждую неделю, разве удавалось вырваться, с ввек сие приходилось получай четверг, нет-нет да и ему разрешалась отлучка. Он приезжал нате мотоцикле, кой дружно из военной формой прятал во кустах из-за Наблюдательным Пунктом, да не раз привозил на свертке вещицы вместе с черного рынка, предназначавшиеся чтобы нас троих. Странно, хотя пишущий сии строки настоль привыкли ко его приездам, сколько одного только лишь его присутствия нам сейчас было достаточно, ежели и да мы вместе с тобой сие скрывали, отдельный по-своему. При нем да мы от тобой преображались. У Кассиса появлялся халатный тон, возлюбленный бешено стремился показать, какой-нибудь дьявол крутой: «Спорим, смогу переправиться Луару на самом быстром месте? Спорим, украду соты диких пчел с дупла?» Рен превращалась во пугливую кошечку, поглядывала получай Томаса из-под ресниц, надув домашние прелестные напомаженные губки. Я презирала Рен ради ее кривлянье. Соперничать со сестрой на ее играх ми было безвыгодный почти силу, равным образом ваш покорный слуга пошла по части своему пути, задавшись целью заткнуть за пояс Кассиса на его подвигах. Переплывала реку во побольше глубоких равным образом опасных местах. Ныряя, оставалась по-под водным путем длиннее его. Зависала сверху самых высоких ветвях Наблюдательного Пункта, а коли равно Кассис осмеливался бери подобное, я, предвидя его тайную трепет высоты, свисала ниц головой, хохоча равным образом оглашая обезьяньими воплями тех, кто такой стоял внизу. С остриженными волосами моя особа ныне была вылитый мальчишка, равно гляди ранее во Кассисе начали представляться первые признаки слабоволия, которое во нем разовьется из годами. Я оказалась тверже да покрепче его. В своем малолетстве мы до этого времени никак не соображала, на правах он, что такое? такое страх. Я со восторгом шла в страшный риск, всего-навсего в надежде перекрыть брата. Именно ваш покорнейший слуга придумала игру из корнями, ставшую нашим излюбленным развлечением, равно минус устали тренировалась, дай тебе приблизительно всякий раз слезатьуходить изо нее победительницей.

Принцип зрелище был прост. Вдоль берегов Луары, в настоящий момент сузившейся в дальнейшем дождей, выпирало избыток обнаженных древесных корней, чисто промытых быстрым течением. Одни диаметром на д`евичий торс, некоторые люди — отнюдь не толще пальца, они тянулись по прямой по-под воду да неоднократно врастали во шафранный персть дна во метре с поверхности, создавая таким образом со временем вот мраке древовидные петли. Целью зрелище было, нырнув, пройти чрез сии петли — некоторые люди в высшей степени узкие, — нелюбезно сложившись пополам, тама равно обратно. Если от первого раза на петлю на темноте малограмотный попадешь, иначе говоря всплывешь, невыгодный проплыв вследствие нее, сиречь побоишься соваться, следовательно — вылетел. Выигрывает тот, кто такой сумеет пройти через большее количество петель, ни одной никак не пропустив.

Игра опасная. Петли спокон века образовывались нате самых быстрых участках реки, идеже прибрежье вкрутую подмывался. В норах около корнями жили змеи, а если бы прибрежье обрушится, отнюдь не исключено, который допускается попасть во ловушку лещадь завалом. Внизу было темно, по малой мере глаза выколи, да приходилось посредь корневых отростков просачиваться держи ощупь, в надежде выдраться наружу. В все в равной степени какой минута кто-нибудь был в силах останавливаться там, промявшийся неистовым течением, в эту пору безграмотный захлебнется, да на этом-то равно состоял поголовно смысл игры, все ее привлекательность.

Я достигла на этой игре виртуозности. Рен участвовала нехарактерно равным образом неизменно впадала на истерику, в отдельных случаях автор сих строк вместе с Кассисом начинали выставляться союзник накануне дружкой, только брательник бери моего повестка невыгодный парировать никак не мог. Он временно снова был посильней меня, однако пишущий эти строки была тоньше, а спинища у меня гибче. Я извивалась ужом, а Кассис — нежели пуще хвастал да рисовался, тем скованней двигался. Кажется, моя персона ни разу ему малограмотный проиграла.

Мы встречались от Томасом вдвоем, исключительно коли Кассиса вместе с Рен наказывали на школе ради плохое поведение. Тогда в соответствии с четвергам они должны были остаться, потом того в духе однако разъедутся, да восседать вслед своими партами на зале про задержанных в дальнейшем уроков, спрягать глаголы сиречь составлять упражнения. Как правило, такое жидко случалось, да позднее им приходилось несладко. Школа все еще была оккупирована немцами. Учителей отнюдь не хватало, во классах набиралось за пятьдесят-шестьдесят учеников. Нервы у учителей были для пределе; про наказания шабаш было ничтожного повода: необдуманное слово, пара во контрольной, таска для школьном дворе, невыполненное задание. Я молила Бога, чтоб содеялось что-нибудь подобное.

Но данный день-деньской был необыкновенный. Я помню его беспричинно но ясно, наравне отдельные люди сны, дьявол резче равным образом отчетливей высвечен на памяти, возвышенно сфокусирован промеж расплывчатых равным образом мутных событий того лета. Впервые по сию пору выстроилось во четкой последовательности, равно во центральный однажды ваш покорнейший слуга испытала невиданное умиротворение, чувство, аюшки? аз многогрешный на ладу от на лицо да со жизнью, что такое? буде захочу, данный бесподобный с утра до ночи склифосовский требовать времени вечно. Подобного аз многогрешный больше, пожалуй, в жизнь не на жизни безграмотный испытывала; хотя, наверное, что-то сходное иногда у меня тот и другой раза присутствие рождении моих дочерей, ну-кась да ужели почто разок-другой не без; Эрве, равным образом еще, разве если несколько готовлю, всегда стало быть как так, равно как хочется. Но во оный сутки сие наитие было подлинное; пользительный эликсир, в всю жизнь.

Накануне ввечеру матери нездоровилось. На сего однова аз многогрешный была ни быть чем; апельсинный мешочек утратил силу, спирт столько крата вслед таковой месяцок нагревался, зачем покров почернела, обуглилась, пахучесть почитай иссяк. Нет, у нее был простой путь важнейший боли, равным образом после некоторое пора возлюбленная выпила таблетки равным образом ушла во спальню, предоставив меня самой себе. Я встала спозаранку равно отправилась получай реку давно того, вроде проснулись Кассис из Рен. Стоял одинокий с редких багряно-золотистых дней ранней осени, круг был свежий, вязкий да кружил голову, равно как спиртное вино, равным образом ажно во пяток утра твердь было безоблачное, багрово-синее, какое иногда лишь на ясные осенние дни. В году, наверное, наберется дня три таких, равным образом оный был безраздельно изо них. Напевая, ваш покорный слуга просматривала домашние ловушки, равно муж напев развязно несся по мглистой Луары. Была грибная пора, и, отнеся нате ферму родной прибыль да почистив рыбу, я, прихватив вместе с на лицо черняшка да сыр, отправилась на лесишко соответственно грибы. Я слыла отменным грибником. По правде говоря, равно по мнению нынешний сутки так, да на ту пору чувствительность у меня был как бы у выискивающего трюфели поросенка. Я носом чуяла грибы, желто-серую chanterelle [60] равным образом медно-бурый, не без; абрикосовым запахом bolet, [61] да съедобный дождевик, равно вороной груздь, равным образом серый. Мать от века до века посылала нас ко аптекарю, с тем оный проверил, невыгодный набрали ли ядовитых, равно автор этих строк невыгодный промахивалась никогда. Безошибочно узнавала bolet до сочному запаху, а сизо-черный груздь соответственно аромату безмалофейный земли. Я знала места их обитания, их грибницы. Высматривала лешье мясо от завидным терпением.

Домой моя персона вернулась почти что ко полудню, если Кассис не без; Ренетт естественным путем возвращаются с школы, лишь во оный число они несколько невыгодный появлялись. Я почистила лешье мясо равно опустила их во оливковое оксоль со тимьяном да розмарином, чтоб промариновались. Из-за двери материнской спальни доносилось ее глубокое, умиротворенное наркотиком дыхание.

Уже миновала супруг первого. К этому времени они по большей части возвращались. Томас, что правило, являлся попозже, для двум. В животе взвился нынешний стрежень ликования. Я прошла во нашу спальню равным образом взглянула получи себя на зеркальце Ренетт. Волосы начали отрастать, только за спиной однако до настоящий поры было коротко, на правах у мальчишки. Хотя феб поуже издавна перестало палить, моя персона надела свою соломенную шляпу, решив, почто таково короче лучше.

Час дня. Уже целехонький минута как бы их нет. Я представила, по образу братан вместе с сестрой торчат на комнате к провинившихся, свет светит через высокие окна, дух натертого пола равно старых книг щекочет ноздри. Кассис сидит вместе с угрюмым видом, Ренетт потихоньку шмыгает носом. Я улыбнулась. Потом взяла изо тайника около матрасом драгоценную помаду Ренетт да чуть помазала губы. Критически оглядела себя на зеркале, после отдаленно подмазала праздник но помадой веки, по времени вновь повторила всю процедуру. С одобрением отметила, который стала совершенно другая, только почто не хорошенькая. Не такая хорошенькая, по образу Ренетт иначе актрисы у нее получи и распишись снимках, же теперича сие неважно. Сегодня Ренетт близко нет.

В половине второго ваш покорный слуга отправилась ко реке, возьми наше обычное полоса встречи. Я высматривала его не без; Наблюдательного Пункта, надеясь да нет, что-нибудь вверх симпатия отнюдь не взглянет, — такое счастье, думала я, может достаться кому-угодно, однако токмо безграмотный мне, — вдыхая теплый, сильный амбре упругих красных листьев нате ветвях вокруг. Еще неделя, да Наблюдательный Пункт сейчас нате аж полгода перестанет им быть, тут-то его куща окажется у всех сверху виду, наравне осиротелый жилище промеж холма. Но ныне в нем покамест хватало листвы, с намерением заслонить меня через посторонних глаз. Сладостная вздрагивание охватила меня, и, как бы с чьего-то легкого прикосновения, позвонки во самом низу спины завибрировали, что фортепьяно саксофона. В ушах звенело через ощущения неописуемой легкости. Сегодня вроде все, опьяненно говорила автор себе. Все получи и распишись свете.

Минут посредством двадцать вместе с дороги послышался осведомленный гам мотоцикла. Я в одно мгновение спрыгнула из дерева равно рванула ко реке. В голове беспричинно здорово кружилось, что такое? пишущий эти строки испытывала странное ощущение, как берег рвется из-под ног. Меня охватило мощное, перед стоить моей радости, впечатление своего могущества. Сегодня Томас — моя тайна, некто принадлежит исключительно мне. То, который я возьми хоть союзник другу, лишь наше равно сильнее ничье. То, почто ваш покорнейший слуга ему скажу…

Он остановился получи краю дороги, кинул бойкий лицезрение округ — неграмотный смотрит ли кто, — в дальнейшем потащил мотик вниз, во тугай тамариска у длинной песчаной отмели. Я следила, отчего-то далеко не решаясь возникнуть ему теперь, когда-никогда удачный минута настал, негаданность со неловкостью почувствовав, что такое? наша сестра одни, что-то внове близки. Я ждала, все еще симпатия скинет принадлежащий кителек равным образом спрячет его на кустах. Потом дьявол обернулся. В руках у него был сверток, повязанный бечевкой. В уголке рта торчала сигарета.

— Их нет.

Я старалась беседовать по-взрослому ровно по-под его взглядом, резко вспомнив относительно близкие напомаженные цедильня да веки: скажет что-нибудь либо — либо нет. Если хорошенького понемножку смеяться, напропалую стучало во висках, кабы засмеется… Но Томас прямо улыбнулся.

— Отлично, — как-нибудь бросил он. — Значит, наша сестра вдвоем. Ты равным образом я.


04.

Как моя особа еще сказала, был поразительный день. Не без труда от полусотня пяточек планирование проявить всю трепетную ликование пирушка испарения часов. В девять парение что-то около отточенно весь чувствуешь, который когда-никогда одного болтовня достаточно, чтоб заиграла кровь, а я, больше ранимая, нежели многие сверстники, всего только да ждала, сколько вона без дальних разговоров возлюбленный целое испортит. Я ни получи каплю безвыгодный задавалась вопросом, люблю ли ваш покорнейший слуга его. В оный пора задавать эдакий задание было дико, что нельзя было равно сообразить мои чувства — мое впредь до боли безнадежное удача — от содержанием любимых кинокартин Ренетт. И нераздельно со тем сие было в таком случае самое. Моя робость, моя заброшенность, странности моей матери равно отторженность через брата вместе с сестрой породили кайфовый ми голод, инстинктивную прямодушие встречь каждый толике тепла, пущай ажно со стороны немца, сего веселого спекулянта-вымогателя, какой отнюдь не интересовался ничем, не считая того, чтоб систематически ко нему стекались сведения.

Теперь аз многогрешный убеждаю себя, аюшки? шиш другого ему никак не было нужно. Но равным образом подле этом кое-что кайфовый ми противится. Было отчего-то еще. Было вещь большее. Ему нравилось встречаться, баять со мной. Иначе — на хренища тут некто этак целую вечность отнюдь не уходил? Я помню каждое слово, любой жест, каждую интонацию. Он рассказывал ради частный жилище во Германии, для Bierwurst [62] равным образом Schnitzel, [63] относительно Черный Лес, [64] да улицы старого Гамбурга, да Рейнланд, для Feuerzangenbowle, нет-нет да и на цвета огня ром помещается уставленный пряной гвоздикой переливающий апельсин, насчет Keks [65] равно Strudel, [66] да Backofen, [67] равным образом Frikadelle [68] не без; горчицей, равно насчет то, какие яблоки росли во саду его бабушки поперед войны. А автор рассказывала относительно мать, относительно ее таблетки, ради ее странности, для апельсинный мешочек, для ловушки с целью раков, относительно разбитые пора не без; треснутым посредине циферблатом, оборона то, что такое? неравно бы не грех задумать желание, пишущий эти строки пожелала бы, чтоб таковой дата ввек безграмотный кончался.

Он взглянул сверху меня, равно наши принципы по-взрослому сошлись, притянулись, как бы некогда на нашей со Кассисом игре на гляделки. Но возьми настоящий раз в год по обещанию первой отвела зеницы я.

— Извини, — буркнула я.

— Да нет, нормально! — сказал он. И неизвестно почему таково оно равным образом было.

Мы пособирали уже грибов да дикого тимьяна — с его маленьких лиловых цветков несло инда резче, нежели ото культурного собрата, — да до этого времени немножко припозднившейся земляники у пня. Когда Томас пробирался через безмалофейный березовый валежник, я, якобы бы невзначай, будто бы потеряв равновесие, сколько-нибудь коснулась его спины, равным образом его погода шемчет сызнова продолжительно после, по правилам тавро, жгло ми руку. Потом автор сих строк сидели у реки да следили, в качестве кого червленый ведренный дискета проваливается из-за деревья. Внезапно ми показалось, будто бы на темной воде мелькнуло вещь черное, частью скрытое водным путем в середине клинообразный возникшей ряби — рот, глаз, жирный извив переваливающегося бока, зубастая пасть, по-над ней усами свисают ржавые крючки, — несколько чудовищных, невероятных размеров, исчезнувшее, раньше нежели аз многогрешный успела сообразить, что-то это, оставив на фолиант месте держи воде чуть волнение ей-ей взбаламученные круги.

Я вскочила, душа яро забилось.

— Томас! Ты видел?

Он взглянул лениво, не без; сигаретой на зубах. Коротко сказал:

— Бревно. Несет течением. Они туточки беспрестанно встречаются.

— Да перевелся же! — экзальтированно выкрикнула пишущий эти строки из дрожью во голосе. — Я видела, Томас! Это ома, сие была ома! Матерая, Матерая!

Молнией сорвавшись из места, ваш покорнейший слуга понеслась для Наблюдательному Пункту следовать своей удочкой. Томас со смешком сказал:

— Да ну, брось! Даже кабы сие бабушка щука. Хотя поверь, Уклейка, такого размера щуки никак не бывают.

— Это была она, Матерая, — цепко твердила я. — Она. Она. Длиной во двунадесять футов. Поль говорил, черная, равно как ночь. Никакое сие никак не бревно. Это ома.

Томас смотрел сверху меня равно улыбался. Секунду тож двум автор этих строк выдерживала его ясный, бесстыдный взгляд, следом смутилась, отвела глаза.

— Это она, — повторяла ваш покорный слуга только-только слышным шепотом, — Это она. Я знаю.

Что сказать, моя особа не раз гадала потом. Возможно, сие да впрямь, наравне говорил Томас, было плавучее бревно.

Конечно же, если аз многогрешный перед следствие ее поймала, никаких двенадцати футов во Матерой невыгодный оказалось, хотя, перевелся слов, таковой громадной щуки миздрюшка у нас отнюдь не видал. Не вырастают щуки по таковский величины, говорю мы себе, а то, который аз многогрешный видала тогда, — alias то, зачем ми померещилось, — на оный табель для реке было величиной не без; крокодила, из которым боролся Джонни Вайсмюллер [69] в утренних воскресных сеансах у нас на «Мажестик».

Но сие в соответствии с зрелом размышлении. В те годы далеко не существовало до сей времени таких преград интересах веры, по образу здоровый соль равно логика. Мы верили своим глазам. И пускай часом по-над сим потешались взрослые, однако кто такой знает, идеже она, правда? В душе моя персона была убеждена, аюшки? во оный день-деньской увидала нечто чудовищное, многоопытное, коварное, что самоё река, то, в чем дело? человеку разобраться отнюдь не около силу. Оно лицо Жаннетт Годэн. Оно стенка Томаса Лейбница. Оно с грехом пополам невыгодный убор меня.

Часть четвертая

«la mauvaise réputation»


0.

Вычистить равно распотрошить анчоусы, помазать солью в глубине равно снаружи. Засыпать вовнутрь каждой рыбки покрупнее крупной соли равно веточки солероса. Уложить во бочку головками кверху, переночевывать слоями соли.

Очередной маневр. Открываешь бочку, видишь: стоят нате хвостиках во мерцающей серости соли, пялятся для тебя из безгласный рыбьей тоской. Берешь сколько стоит желательно с целью сегодняшней готовки, оставшуюся укладываешь как бы следует, добавив соли да солероса. В полутьме погреба штифты рыб полны безнадежного отчаяния, наравне у детей, тонущих во колодце.

Немедленно сии мысли долой, в качестве кого головку не без; цветка.

Мать пишет синими чернилами, чисто выводит, да строчки косят. Внизу приписывает черт знает что сделано кое-как, а получай книжка самом «нелини-былини», немыслимые неразборчивые письмена жирным красным, в духе помада, карандашом: «тенлини батлителникони» — не имеется таблеток.

Она стала зеленого змия их вместе с вводные положения войны, спервоначала безграмотный часто, единовременно во месяц, а в таком случае равно реже; потом, на так странное лето, в некоторых случаях неумолчно чувствовала благовоние апельсинов, — безо особой оглядки.

«Я. однако старается помочь, — некрасиво выводит она. — Нам обоим через сего крошку легче. Ходит вслед за таблетками на „La Rép“ ко одному малому, его Уриа знает. По-моему, невыгодный всего только ради этим. У меня предостаточно ума отнюдь не спрашивать. Ведь невыгодный здоровый но он. Не так что-то я. Стараюсь неграмотный передавать вида. Зачем? Он отнюдь не выдает себя. И в волюм спасибо. На кровный дружба некто об ми печется, лишь только сие всё-таки зря. Между нами трещина. Он там, идеже свет. Ему передать страшно, какие страдания автор терплю. Я сие знаю да сызнова свыше ненавижу его следовать то, сколько симпатия такой».


И потом, ранее за гибели отца:

Нет таблеток. Немец говорит, может единаче достать, хотя возлюбленный далеко не приходит. С ума сойду. Своих детей бы продала, чтоб всего только присест типично уснуть.

У последней записи, по образу ни странно, поглощать дата. Она-то равно пролила свет. Мать тряслась надо своими таблетками, прятала бутылочку подальше бери донце ящика во своей спальне. Бывало, вынет, перевернет, посмотрит бери свет. Коричневое стекло, получи и распишись этикетке вплоть до этих пор не запрещается размежевать полустертую эпитафия по-немецки.

Нет таблеток.

В ту нощь что крата равным образом были танцы, равно был крайний апельсин.


0.

— Ах да, Уклейка, малость никак не забыл!

И, обернувшись, метнул, как бы мальчишка мячик: поймаю — малограмотный поймаю. Такая у него была манера, прикинуться, личиной забыл, равным образом подразнить: мол, никак не ухватишь близкий трофей, на Луару канет — равным образом все.

— Твой любимец!

Я кроме труда поймала левой рукой апельсин, засмеялась.

— Скажи своим, чтоб нонче приходили на «La Mauvaise Réputation». — Подмигнул, зеницы сложно блеснули кошачьим изумрудом. — Там кое-что веселенькое намечается.

Мать, естественно же, на жизни далеко не позволила бы нам отстраняться получи Никта глядя. Хотя комендантский пора доколе на целом соблюдался далеко не строго, были да часть опасности. Под покровом ночи иногда бессчётно такого, относительно нежели ты да я да никак не подозревали, равным образом на запоздалый момент получавшие увольнительную немецкие солдаты постоянно наведывались на кафе, чтоб выпить. Они, понятно, стремились выкамаривать сие неграмотный на Анже, где-нибудь подальше ото бдительного ока «эсэс». Это ты да я знали изо наших разговоров вместе с Томасом, равным образом иногда, заслышав не без; дальней дороги рокот мотоцикла, автор этих строк думала, сколько сие симпатия возвращается ко себе. Я представляла себя его: ветром откинуты вихры со лба, рожа озарено лунным светом, льющимся по-над холодно-призрачной Луарой. Конечно, сие был в состоянии взяться кто именно угодно, так пишущий эти строки ввек считала, почто сие Томас.

Сегодня всё-таки было безвыгодный так, по образу всегда. Эта тайная столкновение вдвоем, надлежит быть, вселила на меня смелость, равно ми казалось, который совершенно возможно. Накинув бери плечища китель, Томас полегоньку махнул равно укатил, вздымая из-под колес тучка желтой луарской пыли. И на оный но момент середыш у меня непереносно заныло. Потоком холода охватило острое зрение утраты, равным образом автор этих строк ринулась следовать ним, вдыхая его пыль, размахивая руками, да пока что целую вечность бежала, пусть бы байк еще скрылся вслед за поворотом дороги сверху Анже, равно слезы, стекая со щек, оставляли получи и распишись пропыленной маске лица розовые дорожки.

Мне было мало.

Прошел моего день, такого типа вдохновляющий день, равным образом душа уж рвалось получи куски во бешенстве разочарования. Я взглянула получай солнце. Четыре часа дня. Это длилось не мочь долго, почитай огулом день, однако до этого времени одинаково сего было мало. Мне нужно было больше. Большего. От томившейся во тити этой новой жажды автор этих строк во отчаянии кусала губы. Память в отношении мимолетном прикосновении вплоть до этих пор сжигала ми ладонь. Я в таком случае да занятие подносила руку ко губам, целовала блюдомый кожей кипучий след. Вспоминала, наравне заветные стихи, каждое его слово. Оживляла на памяти отдельный желанный момент свидания со растущим неверием — равно как на зимнее утро, в некоторых случаях силишься вспомянуть лето. Но мою жажду ничто невыгодный сподручно было утолить. Я хотела вновь смотреть его, теперича же, немедленно же. В голове проносились бредовые видения: на правах автор купно ноги далеко-далеко, наравне живем на лесу вдалеке ото людей, питаясь грибами, да земляникой, равно каштанами предварительно самого окончания войны.

Они нашли меня нате Наблюдательном Посту: не без; апельсином на руке моя персона лежала получи и распишись спине, смотря на-гора получи нависшую шатром осеннюю листву.

— С-сказала, аюшки? т-тут будет, — Поль от века до века заикался на присутствии Рен. — К-когда р-рыбу удил, в-видал, в духе возлюбленная во л-лес шла.

Рядом вместе с Кассисом некто казался таким робким, неуклюжим, некто прямо стеснялся своих обшарпанных полотняных штанов, перешитых с дядькиного комбинезона, голых щиколоток, торчащих изо сабо. С ним приплелся да его бэу собачонка Малабар получи и распишись поводке изо зеленого садового шпагата. Кассис не без; Рен хоть далеко не переодели школьную форму, грива Ренетт были подвязаны желтой атласной ленточкой. Я постоянно удивлялась, благодаря чего Поль ходит таким оборванцем, опять-таки у него источник белошвейка.

— Что сие от тобой? — со опаской спросил Кассис. — Дома тебя нет, аз многогрешный литоринх было решил… — Он нелюдимо взглянул держи Поля, позднее предостерегающе — в меня. — Сюда однако ни один человек неграмотный приходил? Или приходил? — на полутонах спросил он, прямо стесненный присутствием Поля.

Я кивнула. Кассис разъяренно всплеснул руками.

— Я что такое? тебе говорил? — сурово зашептал он. — Что пишущий эти строки тебе говорил? Чтоб сроду безвыгодный оставалась одна с… — Снова зрение во сторону Поля. — Ладно, пошли-ка самое лучшее домой, — сказал дьявол поуже громче. — Мать беспокоиться начала, возлюбленная немедленно pave готовит. Ну же, скорей пошли, а то…

Тут Поль заметил королек у меня на руке.

— Ещ-ще д-достала? — спросил некто цирк да и только да вместе с растяжкой.

Кассис от презрением посмотрел получи и распишись меня, равно как бы говоря: Дурочка, что-нибудь ж твоя милость для мебели выставила? Теперь придется делиться.

Я застыла на нерешительности. Делиться на мои ожидание малограмотный входило. Апельсин ми был нужен нате текущий вечер. Но Поля сейчас охватило любопытство. Он был в силах проболтаться.

— Если никому невыгодный скажешь, дам тебе апельсина, — в конечном счете проговорила я.

— От-ткуда дьявол у-у тебя?

— Выменяла в рынке, — неграмотный моргнув глазом ответила я. — За кусочек сахару равно парашютный шелк. Мать безграмотный знает.

Поль кивнул, оробело взглянув получи и распишись Рен.

— М-можно неуклонно в тот же миг равным образом поделить, — сказал некто несмело. — У меня ножик есть.

— Дай сюда, — сказала я.

— Я порежу, — тута но вызвался Кассис.

— Это моего апельсин, — припечатала я. — Резать мне.

Мысли прокручивались молниеносно. Я, конечно, сумею упрятать капелька апельсинной корки, да безвыгодный хотелось, чтоб Кассис вещь заподозрил.

Повернувшись ко во всех отношениях спиной, ваш покорнейший слуга стала членить апельсин, стараясь безвыгодный поранить руку. На четверик части разрубить было бы уймись простого: на первых порах полма да каждую половинку напополам — хотя возьми сего единовременно ми требуется было отрубать вновь кусочек, стоит большущий к моих нужд да на в таком случае а минута хватает маленький, чтоб шелковица а с всех припрятать, такой, чтоб позволено было накануне поры иметь на кармане. Надрезав, мы увидела, который приношение Томаса оказался красным севильским апельсином, кровавиком; ваш покорный слуга равно как завороженная уставилась нате карминовый сок, стекавший согласно пальцам.

— Что твоя милость со временем копаешься? — с нетерпением взорвался Кассис. — Не можешь апельсинчик получи фошка части разделить?

— Могу, — огрызнулась я. — Кожа жесткая.

— Д-дай-к-ка… — Поль потянулся ко мне, да нате час ми показалось, что такое? дьявол успел обнаружить оный пятый, нисколько кукольный кусочек, заблаговременно нежели аз многогрешный упрятала его на рукав.

— Готово, — сказала я. — Порезала.

Кусочки получились разные. Я старалась в духе могла, так целое одинаково одна четвертинка получилась примечательно крупней других, а одна решительно маленькая. Я взяла ее. И отметила, аюшки? Поль самую крупную протянул Рен.

— Сказал ведь, автор этих строк порежу, — негодовал Кассис, наблюдая вслед этой картиной. — Вон какая убогая ми досталась. Ну твоя милость да криворукая, Буаз!

Я не говоря ни слова вонзила хлебогрызка во собственный апельсин. В конце концов Кассис прекратил рычать равным образом съел свою долю. Поль до сей времени поглядывал в меня однова странно, же ни языкоблудие отнюдь не сказал.

Мы побросали корки во реку. Мне посчастливилось поберечь обломок корки из-за щекой, всю остальную автор этих строк выбросила — до сей времени казалось, который Кассис вслед мной следит; однако возлюбленный капелька утихомирился, да у меня отлегло с сердца. Интересно, заподозрил некто что-нибудь? Я скрытно вынула из рта корку да сунула во карман, мажорно воссоединив ее не без; запрятанной тама пятой четвертинкой. Я целое но надеялась, ась? сего окажется достаточно.

Я показала им, как бы отлизать обрезки да пасть мятой равно фенхелем, по образу чистить землей подо ногтями, чтоб далеко не осталось желтизны с апельсиновой корки, да ты да я идем вследствие полина домой, идеже мать, во одиночестве мурлыча себя подо нос, готовила во кухне ужин.

Замочить репчатый татарка равно лук-шалот на оливковом масле, добавив свежоповатый розмарин, лешье мясо равно низкий лук-порей. Добавить пригоршню сушеных помидоров, базилик да тимьян. Четыре анчоуса изрезать вдоль, возложить на кастрюлю. Оставить возьми пятью минут.

— Буаз, принеси-ка анчоусов изо бочки. Четыре причуда крупных.

Я спустилась во ледник от миской равно деревянными щипцами, чтоб солью отнюдь не разъело кожу нате ладонях. Я вынула рыбу, затем апельсинный мешочек во защитной банке. Положила тама свежий кусочек апельсина, выдавив эфироль вместе с соком, чтоб оживить, получай старую кожуру, дальше малосущественно порубила ножом остатки, ссылала на мешочек. Сразу прямо запахло. Я сызнова уложила мешочек во банку, вытерла белая смерть не без; крышки да опустила банку во мешок передника, дабы малограмотный выветривался дорогой запах. Наскоро провела ладонями по части соленой рыбе, дабы матушка безграмотный учуяла.

Добавить чашку белого преступление равным образом кипяченый рассыпной картофель. Добавить кулинарных обрезков — остатки бекона, мяса alias рыбы — равным образом столовую ложку растительного масла. Тушить держи самом слабом огне червон минут, далеко не мешая равным образом неграмотный поднимая крышки.

Слышно было, что возлюбленная напевает сверху кухне. Голос у нее был никак не усердствовать мелодичный, хоть небольшую толику скрипучий, некто в таком случае взвивался, ведь стихал:

— Добавить сырого, незамоченного пшена… у-ум у-ум-м… равным образом снизить огонь. Держать почти крышкой… у-ум у-ум-м… десяток минут, никак не помешивая… у-ум… сей поры невыгодный пустит сок. Слить на неглубокую посуду… у-ум у-ум у-ум-м… прижечь маслом равным образом запечь, чтоб хрустело.

Поглядывая, что-нибудь происходит для кухне, мы на концевой однова поместила апельсинный мешочек около теплые трубы.

И стала ждать.

Некоторое эпоха ми казалось, что-то малограмотный получилось. Мать по старинке возилась получи и распишись кухне, прерывчато равным образом бестолково мурлыча себя нечто подо нос. Помимо pave нас ждал снова да внушающий подозрение ото обилия ягод пирог равно на плошках необученный салатик вместе с помидорами. Прямо-таки беззаботный ужин, хоть бы отмечать было безоговорочно нечего. У матери случались такие закидоны; когда-когда во настроении — пиршество, во ее черные существование ты да я ели холодные блинчики, умащивая остатками rillettes. Сегодня симпатия была примерно безвыгодный на себе, растительность выбились прядями с естественным путем туго стянутого пучка, ланиты блестят, физиомордия раскраснелось с печного жара. Что-то лихорадочное было во ней, равно во том, по образу симпатия говорила, да во том, как бы порывисто прижала ко себя Рен, еле та вошла, — такое, в качестве кого да единичные случаи рукоприкладства, иногда не без; ней здорово редко, — своевольно расцветка ее речи, текущий нервический страсть пальцев, в отдельных случаях возлюбленная мыла посуду, в некоторых случаях резала овощи.

Нет таблеток.

Складка в лоне глаз, плиссировка окрест рта, натянутая, вымученная улыбка. Когда моя персона подавала ей анчоусы, симпатия взглянула держи меня не без; сверх ожидания ласковой улыбкой, которая, возможно, месяцочек отдавать равным образом смягчила бы мое сердце.

— Буаз!

Мне представился Томас, сидячий получай берегу реки. И то, что моя персона увидала промежду реки черт знает что чудовищное, мелькнувшее роскошным маслянистым бочком по-над поверхностью воды. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… твердила ваш покорный слуга для себя, чтоб возлюбленный сидел настоящее к вечеру во «La Mauvaise Réputation» да чтоб его кителек был кой-как перекинут вследствие спинку стула. Внезапно моя особа представила себе, почто аз многогрешный потрясающе красивая кинозвезда, в чем дело? нате ми шелковое со струящимся шлейфом миди равным образом ась? совершенно получи меня смотрят. Хочу, чтоб, чтоб… Ах, разве б у меня неотложно во руках была удочка…

Мать смотрела получи меня из выражением странного, пусть даже какого-то волнующего сострадания.

— Буаз? — повторила она. — Ты здорова? Уж далеко не больна ли ты?

Я безмолвно мотнула головой. Нежданно-негаданно, правильно внезапным ударом кнута меня захлестнула мизантропия ко самой себе. Хочу, чтоб… хочу, чтоб… Я демонстративно придала лицу сердитое выражение. Томас. Только ты. Всегда.

— Мне нужно ловушки проглядеть, — исподлобья буркнула ваш покорнейший слуга матери. — Скоро приду.

— Буаз! — услышала ваш покорный слуга следовать с лица ее оклик, же далеко не обернулась.

Я кинулась ко реке, пишущий эти строки вдвое просмотрела близкие ловушки, убеждая себя: вона сейчас, особенно сейчас… тогда ми эдак надо, чтоб мое горячка исполнилось…

Везде пусто. В приступе внезапной жгучей ярости аз многогрешный пошвыряла застрявшую безделица — уклеек, пескарей, камбалу, маленьких угрей — назад на реку.

— Где твоя милость прячешься? — прокричала ваш покорнейший слуга безмолвной реке. — Где ты, трусливая, бабушка карга?

У моих ног текла во сумраке неподвижная Луара, темная, насмешливая. Хочу, чтоб… хочу… Подобрав камень, мы зашвырнула его на обрез света со всей силы так, сколько заныло плечо.

— Где ты? Где твоя милость прячешься? А ну-ка покажись! Давай сразимся! ДАВАЙ!

Ни всплеска. Ничего, всего только беспросветный извив реки ей-ей проступающие с воды песчаные отмели на сгущавшихся сумерках. В горле саднило равным образом свербило.

Слезы осиными жалами жгли уголки глаз.

— Я знаю, твоя милость слышишь, — сказала моя персона тихо. — Я знаю, твоя милость там.

Река как бы соглашалась со мной. Шелковистый речь прилива отозвался у моих ног.

— Я знаю, твоя милость там, — по новой повторила автор этих строк отчего-то ласково, вкрадчиво.

Казалось, всегда вкруг слушает меня: деревья, шелестя листвой, река, пожухлая осенняя трава.

— Ты опять-таки знаешь, что такое? аз многогрешный хочу, правда? — Снова прозвучал баритон моего да во вкусе якобы малограмотный мой. Неожиданно взрослый, елейно баюкающий. — Ты знаешь.

Тут ми пришла возьми смысл Жаннетт Годэн, да та водяная змея, равным образом длинные бурые змеиные трупики, свисавшие со Стоячих Камней, равно возникло эмоция — уверенность, — так сказать аккуратно такое а титанида было у меня раньше, мильон планирование тому назад. Она все же гнусь поганая, чудище. Как не грех входить вместе с чудищем во сговор?

Хочу, чтоб… Хочу, чтоб…

Может, получи и распишись волюм самом месте, идеже ваш покорный слуга стою сейчас, стояла равно босоногая Жаннетт, смотрела нате воду? Что симпатия могла себя пожелать? Новое платье? Новую куклу? Что?

Белый крест. «Незабвенной доченьке». И здесь ми подумалось, который безграмотный в такой мере полоз равным образом бояться умереть, чтоб становиться незабвенной равно чтоб гипсовый ангелок у изголовья да тишина.

Хочу… Хочу…

— Я отпущу тебя обратно, — виляюще шептала я. — Ты тем малограмотный менее знаешь.

На морг ми показалось, будто бы автор вещь увидела, несколько черное вздыбилось возьми воде, беззвучно сверкнуло, лже- мина, стебовый металл. Нет, прямо показалось.

— Честно, отпущу, — тихо-тихо повторила я. — Брошу противоположно во реку.

Но аж разве сколько равным образом было, околесица сильнее далеко не появлялось. Внезапно рядом, в качестве кого дура, квакнула лягушка. Становилось зябко. Я повернулась равным образом пошла вспять полями, равно как равным образом пришла, сорвав порядочно початков кукурузы, дай тебе найти извинение нестандартный запоздалый приход.

Мало-помалу пишущий эти строки стала ощущать букет готовящегося pave равно ускорила шаг.


0.

«Потеряла ее. Теряю их всех».

Написано на альбоме моей матери напротив рецепта ежевичного пирога. Мелкие мигреневые буковки, черные чернила, строчки наезжают одна нате другую, перекрещиваются, чисто даже если ей своего шифра недостаточно, чтоб попрятать собственный страх, некоторый симпатия прячет равно ото нас, равно с себя.

Сегодня смотрела для меня, личиной меня нет. Так хотела притиснуть ее для себе, хотя возлюбленная стала такая большая, ваш покорнейший слуга боюсь ее глаз. Только Р.-К. пока что невыгодный положительно очерствела, а на Б. поуже сносно родного. Я просчиталась, думая, сколько ребята в чем дело? деревья. Ветки подрежешь — станут отпустило расти. Не так. Не так. Когда Я. погиб, понукала их на рост. Хотела, чтоб скорей взрослели. Вот они равно стали получше меня. Как зверьки. Сама виновата. Сама таково хотела. Снова к вечеру апельсины на доме, а шишка на ровном месте отнюдь не чувствует запаха, всего я. Голова болит. Если б симпатия положила ми бери лбина руку. Кончились таблетки. Немец говорит, может намозолить глаза еще, так малограмотный приходит. Буаз. Уже для ночи явилась домой. Как равно я, напополам.

Похоже нате бред, так ее альт слышится ми неизвестно почему батюшки светы ясно. Он престижно пронзительно резко, глас женщины, с последних сил удерживающейся для грани здравого смысла.

— Немец говорит, может настрять в зубах еще, же малограмотный приходит.

Мама, мама! Если бы ваш покорнейший слуга знала.


0.

Все сии без меры долгие ночи автор из Полем понемногу вчитывались на альбом. Я расшифровывала слова, а симпатия записывал безвыездно нате маленькие карточки равным образом сортировал в области смыслу, пытаясь настроить хождение событий. Он далеко не высказался ни разу, хоть нет-нет да и я, никак не объяснив ему причины, пропускала отдельные места. В среднем автор проходили после нокаут две-три странички, абсолютно немного, да для октябрю проработали поуже почти не половину альбома. Все-таки в эту пору сие было стократ легче, нежели в отдельных случаях мы пыталась сие реализовывать на одиночку; я многократно засиживались допоздна, вспоминая детство, да Наблюдательный Пункт, равным образом Стоячие Камни из навешанными трофеями, равно безмятежную живот до самого Томаса. Пару крата автор хоть сколько-нибудь было безвыгодный открылась Полю, только ввек спохватывалась вовремя.

Нет, безвыгодный нужно Полю сие знать.

Альбом моей матери — сие только лишь одна история, из которой некто долею еще был знаком. Но то, что-то стояло вслед сим альбомом… Я взглянула получай Поля: автор сидели наперсник навстречу друга, предварительно нами четверть куантро, [70] за спиной нате печке попыхивал кофейник из кофе. Красные отблески озаряли его лицо, старые пожелтевшие усы рдели до контуру. Он поймал выше- взор — похоже, сегодня сие доводится по сию пору чаще да чаще, — улыбнулся.

Это была неграмотный не мудрствуя лукаво улыбка, хоть сколько-нибудь крылось вслед этой улыбкой, — взгляд, эдакий испытующе-насмешливый, — через него машина у меня встрепенулось, а ланиты вспыхнули сильней, нежели через печного огня. И тута мы сказала себе: когда автор ему расскажу, исчезнет у него нынешний взгляд. В жизни неграмотный скажу. Ни ради что.


0.

Когда мы вошла во дом, всегда сделано сидели после столом. Мать встретила меня какой-то странной натужно-приветливой фразой, только поди было в области всему, сколько возлюбленная на честном слове сидит. Мое чуткое чутье уловило зловоние апельсина. Я отнюдь не сводила не без; нее глаз. Мы ели молча.

Праздничный пир тяжело, вроде комья глины, оседал на желудке, кой отказывался полагать пищу. Я размазывала до тарелке еду, доколе безграмотный убедилась, ась? родительница неграмотный смотрит, да тем временем запихала весь на ширма передника, чтоб впоследствии выбросить. Особо менжеваться было нечего. Мать была сделано такая, зачем сомнительно ли заметила бы, хоть кабы бы моя персона шваркнула еду не без; тарелки об стенку.

— Пахнет апельсином. — Голос срывается через отчаяния. — Кто принес апельсины на дом?

Тишина. Мы смотрим для нее недоуменно: зачем дальше?

— Ну? Признавайтесь! Кто принес апельсины? Теперь глас взвивается, припечатывает, уличает. И Рен словно по волшебству поворачивается ко ми от виноватым видом.

— Ты что? — Я стараюсь барабанить ровно, несильно раздраженно. — Откуда у нас апельсины?

— Не знаю. — Подозрительно сужены глаза. — Может, ото немцев. Почем моя особа знаю, идеже вас от утра по вечера шатаетесь!

Это приближенно неподалёку ото правды, аюшки? получи и распишись минута автор теряюсь, хотя целое а беру себя во руки. Повожу плечами, своевременно чувствуя, почто сверху меня немигающе смотрит Ренетт. Кидаю бери нее предостерегающий взгляд: Ты что, хочешь совершенно обязанности испортить?

Ренетт опять-таки принимается вслед особенный пирог. Я безграмотный свожу бельма от матери, стараясь ее переглядеть. Она на этом посильней Кассиса, иллюминаторы непроницаемые, равно как двум темные сливы. Но смотри матушка встает, символически далеко не сбив со стола тарелку, немножечко безвыгодный стащив вслед внешне самобранка со стола.

— Что уставилась, а? — орет возлюбленная мне, взмахивая руками. — Что уставилась, чертовка? Что кайфовый ми заметить хочешь?

Я который раз повожу плечами:

— Ничего.

— Врешь! — Голос пронзительно-птичий, резкий, разящий, вроде клювик дятла. — Вечно меня глазами сверлишь равным образом сверлишь. Что увидела? Что у тебя, мерзавка, на башке?

Я вдыхала ее раздражение, ее страх, равно двигатель наполнялось ликованием. Мать отвела глаза. Сломала, пронеслось у меня во голове, аз многогрешный ее сломала. Победа.

И симпатия сие поняла. Взглянула получи меня единаче единовременно коротко, однако стычка была ранее проиграна. Я улыбнулась кой-как заметно, равно возлюбленная сие увидала. Со знакомой беспомощностью ее десница потянулась для виску.

— Голова разболелась, — от трудом произнесла она. — Пойду прилягу.

— Вот равным образом правильно, — ровно сказала я.

— Не забудьте посуду помыть, — бросила мать, а сие было еще чистое вибрация воздуха. Она поняла, который проиграла. — Не убирайте мокрую. Не оставляйте…

Она осеклась, смолкла, уставившись сверху минутка во одну точку. Как статуя, застыла для полуслове вместе с полуоткрытым ртом. Конец фраза вот так фунт завис на воздухе для аж полминуты.

— Тарелки держи сушке получай ночь, — договорила возлюбленная напоследях да пошла, шатаясь, удалять согласно коридору, просто-напросто разок остановившись, чтоб посмотреть во ванную, идеже таблеток ранее далеко не было.

Мы — Кассис, Ренетт да аз многогрешный — переглянулись.

— Томас хочет, чтоб автор сих строк пришли ныне на нощь глядя во «La Mauvaise Réputation», — сказала пишущий эти строки брату вместе с сестрой. — Сказал, полноте весело.

Кассис выпучился держи меня:

— Как сие ты…

— Чего «как»? — парировала аз многогрешный вопросом нате вопрос.

— Да добре уж… — прозвучало тихо, не без; нажимом, хоть от некоторым страхом.

И тутовник он, похоже, утратил вполне принадлежащий авторитет. Лидером, главным во нашей тройке, в настоящее время стала я. Но, странное дело, даже ваш покорный слуга за короткое время сие поняла, ми было невыгодный накануне ликования. Голова моя была занята другими мыслями.

Вопрос Кассиса ваш покорный слуга в такой мере равным образом безграмотный удостоила ответом.

— Подождем, доколь симпатия уснет, — припечатала я, — часок-другой, далеко не больше, дальше пойдем полями. Чтоб ноль без палочки неграмотный видал. А со временем — не запрещается пропасть на проулке, подождать, непостоянно возлюбленный приедет.

Глаза у Ренетт загорелись, а Кассис отозвался неграмотный разом равно вяло.

— Зачем нам туда? — бросил он. — Что нам после этого делать? Рассказать нечего, а журналы относительно кинематограф некто еще приволок.

Я сверкнула в него глазами:

— Журналы! И сие все, что-нибудь тебе надо? Кассис раздражительно надулся.

— Он сказал, с годами вещь затевается! Разве тебе малограмотный интересно? — безвыгодный унималась я.

— Не особенно. Это небезопасно. Сама знаешь, родительница может…

— Ты не мудрствуя лукаво трус, — злобно припечатала я.

— Я безвыгодный трус!

Но дьявол открыто трусил. Было приметно до глазам. — Трус.

— Просто безграмотный понимаю, зачем…

— Докажи, что-то неграмотный трус, — далеко не отставала я. Молчание. Кассис бросил умоляющий воззрение получай Рен. Я перехватила, впилась во него своим взглядом. Секунды двум Кассис держался, отвел глаза.

— Что вслед глупости, — сказал некто от деланым равнодушием.

— Нет, твоя милость докажи, докажи!

Кассис бездарно развел руками, в открытую сдаваясь:

— Ну хорошо, только, хозяйка увидишь, сие бесплодная затрата времени.

Я победно рассмеялась на ответ.


0.

Кафе «La Mauvaise Réputation», или — или без труда «La Rép» ради завсегдатаев. Деревянный пол, полированная штанга бара да архаический рояль рядом (понятно, полть клавишей сегодня отсутствует, а сверху крышки целесообразно вазон от цветущей геранью), бутылки во линия (в прошедшее времена зеркальной стенки невыгодный было), стаканы навешаны получи и распишись штыри кругом стойки да около ней. На смену прежней вывески пришла голубая неоновая, появились игральные равно музыкальные автоматы, же на те век был всего лишь рояль несомненно ряд столиков, которые дозволительно было сблизить для стенке, разве кому-то заблагорассудилось потанцевать.

Было в своей тарелке — вслед рояль садился Рафаэль, а часом да кто-нибудь изо женщин, Колетт Годэн сиречь Аньез Пети, пел. В те период магнитофонов безвыгодный водилось, приемники были перед запретом, только соответственно вечерам, рассказывают, на гриль-кафе одно время оживленно, да случалось, даже если мятель дул во нашу сторону, аж прежде нас посредством полина долетала музыка. Именно на этом кафешантан Жюльен Лекос продул во карточная игра свое южное джайляу — ходили слухи, как симпатия ставил равным образом для свою жену, а получай таковой сумма охотников безграмотный нашлось; равно вот поэтому и есть сие дансинг отсюда следует вторым домом в целях местных пьянчуг, которые либо курили, расположившись получи terrasse, либо играли у крыльца на petanque. [71] Отец Поля то и дело тама захаживал, ко явному неодобрению нашей матери, да уж на что пьяным его ваш покорнейший слуга ни разу отнюдь не видала, кардинально трезвым спирт равно как далеко не казался, улыбался прохожим мутными глазами, скалясь желтыми искусственными челюстями. Мы тама отнюдь не ходили никогда. Мы держались своей территории, считая отдельный места своей вотчиной, а остальные, взрослые, сосредотачивались во деревне, на местах загадочных иначе говоря малозначительных. В церкви, возьми почте — вслед за тем Мишель Уриа сортировала переписка да из того места распространяла всякие сплетни, — во маленькой школе, идеже наша сестра провели раннее детство, пока что заколоченной.

И пока что было кафушка «La Mauvaise Réputation».

Мы обходили его косвенно снова да потому, зачем таково велела мать. Особенно жестоко возлюбленная ненавидела пьянство, болото равно распущенность, а в таком случае предприятие олицетворяло ради нее постоянно сии пороки. И как например на автокефалия родительница неграмотный ходила, симпатия была сторонницей подобно как пуританского образа жизни со его убежденностью выполнять работу малограмотный покладая рук, кормить здание во чистоте равным образом вдохновлять дети субтильность да хорошие манеры. Если ей доводилось пробиться мимо, стрефил фальшиво шла отнюдь не поднимая глаз, сопливник стянут сверху маркоташки крест-накрест, цедильня поджаты, далеко не слыша звуков музыки да смеха, доносившихся с кафе. Непостижимо, почто не кто иной она, дама из таким самообладанием, от таким рвением для порядку, стала жертвой наркотиков.

«Как те часы, — пишет симпатия во альбоме, — меня рассекло пополам. Восходит луна, да ваш покорный слуга самоё далеко не своя».

И шла для себе, чтоб да мы от тобой малограмотный видели, ась? от ней творится.

Я отнюдь не поверила своим глазам, когда, расшифровывая тайные записи, поняла, что, оказывается, родительница систематически наведывалась во «La Mauvaise Réputation». Ходила тама однова на неделю сиречь хоть чаще, на потемках, тайно, первый попавшийся однова со отвращением, презирая себя после то, что-то отнюдь не может иначе. Нет, симпатия отнюдь не попивала. Какое пьянство, даже если во погребе было полнешенько бутылок да не без; сидром, равным образом вместе с prunelle, [72] иначе ажно calva [73] изо Бретани, не без; ее родины? Пьянство, сказала возлюбленная нам а именно на неслыханный миг откровения, — грехопадение визави самой природы плодов, фруктовых деревьев, самого вина. Это надругательство, сие надругательство их, во вкусе принуждение снедать надругательство любви. Тут симпатия вспыхнула и, нелицеприятно повернувшись, бросила:

— Рен-Клод, розовое масло равным образом базилик, быстро!

Но сии плетение словес автор запомнила навсегда. Вино, за капле извлекаемое, выпестываемое ото момента перерождения почки во фрукт да проходящее чрез столько стадий, ноне никак не достаточно вином, влепоту лучшей участи, нежели завладевать утроба бездумного пьянчуги. Оно с достоинством уважения, с честью радости, благоговейного ко себя отношения.

Да, моя матушка понимала, в чем дело? такое вино. Она понимала вполне ход ослащения, ферментации, бурления равным образом вызревания жизни во бутылке, насыщения цветом, неспешных превращений, рождения нового отборного сорта во букете ароматов, сходно возникновению ярких бумажных цветов во руке у фокусника. Ах, коли б равно нате нас хватало ей времени равно терпения! Ребенок безграмотный яблоня. Слишком время упущено симпатия сие поняла. Нет рецепта, равно как произвести с целью него беззаботным равным образом сладостным перевоплощение на совершеннолетие. Ей следовало бы сие учесть.

Конечно, на «La Mauvaise Réputation» кайф продаются равно до сейте день. Даже ми об этом известно; безграмотный столь ваш покорный слуга стара, чтоб отнюдь не сообразить джазисто-сладковатый фетор марихуаны посредь пивных паров да ароматов жарящегося мяса. Бог знает, сколь ваш покорнейший слуга нанюхалась сего ото фургона держи колесах после дорогу. Нюх у меня нонче есть, малограмотный так что-нибудь у сего идиота Рамондэна, тогда временами, в некоторых случаях согласно ночам наезжают мотоциклисты, соломенный чад после этого стоймя столбом стоит. Теперь сие у них называется способ восстановления сил да ходит почти всякими чудными названиями. Но во прежние годы синь порох такого на Ле-Лавёз невыгодный было да во помине. Джаз-клубы во Сен-Жермен-де-Пре появились всего планирование вследствие десять, правда, давно нас они беспричинно равным образом малограмотный дошли, ажно равно на шестидесятые. Нет, родительница ходила во «La Mauvaise Réputation» соответственно необходимости, в соответствии с чистой необходимости, благодаря чего ась? токмо тама равным образом велась тут основная торговля. Черный рынок: убор да обувь, а в свой черед да меньше безобидные вещи, как, например, ножи, пистолеты, патроны. Чего всего-навсего безвыгодный водилось во «La Rép»: сигареты, коньяк, открытки со голыми женщинами, нейлоновые носки равным образом кружевное исподнее про Колетт да Аньез: они ходили распустив волосы, красили ланиты застарелыми румянами равно через сего были похожи возьми деревянных раскрашенных кукол — ярко-красные пятна в соответствии с обеим щекам, губки алым бантиком, равно как у Лилиан Гиш. [74]

В глубинах кафушка собирались тайные сходки: коммунисты, мятежники, завтрашние политики, герои. В баре обделывались дела, плыли с рук на цыпки какие-то свертки, в дальнейшем кой-как слышно шептались равно пили ради триумф предприятия. Кое-кто, вымазав сажей лицо, мчал получи велосипеде от пан во Анже, презрев комендантский час. Иногда, равно даже если порядком часто, вместе с того берега реки по нас доносились выстрелы.

Как, нужно быть, матери было отвратительно тама ходить. Она до мельчайших подробностей помечает во альбоме: таблетки ото мигрени, наркотик с больницы, в первую очередь принимает соответственно три, позже соответственно шесть, согласно десять, двенадцать, двадцать. Поставщики были разные. Первый — Филипий Уриа. Потом какой-то друг-приятель Жюльена Лекоса, вспомогательный рабочий. Кузен Аньез Пети; чей-то ведомый изо Парижа. У Гийерма Рамондэна, того самого, со деревянной ногой, не запрещается было заразиться кой-что с его лекарственных запасов вместо получай бормотуха или — или а ради деньги. Маленькие пакетики — чета таблеток, закрученных на бумажку, сосуд со шприцем, таблетки во прозрачной упаковке, — все, почто угодно, только лишь бы со морфином. Понятно, у врачей сим безвыгодный разживешься. Да да ближайшая клиника была всего на Анже, а с того места совершенно лекарственное средство шли раненым солдатам. Когда собственные запасы истощались, источник выпрашивала, выторговывала, выменивала. И вела во своем альбоме учет:

0 марта, 0942. Гийерм Рамондэн, 0 таблетки морфина после дюжину яиц.

06 марта, 0942. Франсуаз Пети, 0 таблетки морфина из-за бутылку кальвадоса.

Она продала на Анже близкие сокровище — единственную нитку жемчуга, которая для ней нате свадебном фото, кольца, сережки вместе с алмазиком, доставшиеся ей с ее матери. Мать была изворотлива. Почти как бы Томас, держи особенный манер, только исключительно симпатия ни в жизнь безлюдно отнюдь не обманывала. Умудрялась выцарапаться минус особых потерь.

Потом заявились немцы.

Сначала приходили за двое. Кто на форме, кто такой без. Едва входили, во баре безвыездно умолкали, же они восполняли тишину — веселились, хохотали, пили пока что равным образом еще, поднимались, пошатываясь, если период было прикрывать бар, ухмыляясь Колетт не ведь — не то Аньез равно спустя рукава швыряя пригоршню монет бери стойку. Иногда привозили женщин. Те были далеко не изо наших, городские девицы на пуховик от мехом. В нейлоновых чулках, на просвечивающих платьях, со волосами, завитыми, во вкусе у киноактрис, от торчащими везде заколками, вместе с выщипанными бровями, не без; лоснящимися жгуче-красными губами равно белыми зубами, со томными руками равным образом длинными пальцами, сжимавшими стакаш со вином. Они появлялись всего ночью, позадь немцев держи их мотоциклах, визжали с восторга, пролетая бери скорости во ночи от развевающимися волосами. Четыре девицы, фошка немца. Девицы неумолчно разные, немцы одни равно те же.

Она пишет для сие на своем альбоме, когда-никогда увидала их впервые:

Грязные боши со своими шлюхами. Увидали меня на моем балахоне, прыснули на кулак. Так бы их равным образом прибила. Вижу, вроде рассматривают меня, равно чувствую, что-нибудь старая. Страшная. Только у одного добрые глаза. Девица, ась? позади, откровенно ему наскучила. Дешевка, дурочка, держи чулках черным карандашом навела швы. Мне ее ажно крошку жаль. А симпатия ми улыбнулся. Пришлось пожрать губу, чтоб безграмотный расплыться в улыбке на ответ.

Конечно, у меня вышел никаких доказательств, аюшки? мама пишет касательно Томасе. В сих нескольких корявых строчках может околачиваться равно некто иной. Нет никаких подробностей, ничто никак не указывает, сколько сие то есть он, да до этого времени а моя особа отчего-то убеждена: он. Только Томаса позволено было где-то описать. Только Томас был в состоянии призвать у меня такое чувство.

В альбоме убирать все. Если хотеть, допускается до этого времени увидеть, когда знать, идеже искать. Последовательность событий отсутствует. В различие с входя во все подробности описанных тайных сделок матери, туточки аж дат с нет. Но возлюбленная дотошна бери кровный манер. Описывает «La Rép» в такой мере зримо, что, читая ранее столько полет спустя, ваш покорнейший слуга чувствую, в духе валюшка подступает для горлу. Этот шум, музыка, дым, пиво, голоса, переходящие во хохоток тож пьяную свару. Теперь понятно, с каких щей нам запрещалось да неподалёку подступать для тому месту. Она через силу стыдилась того, аюшки? ходила туда, усердствовать боялась, аюшки? неизвестно кто изо завсегдатаев нам проболтается.

В ту ночь, притаившись снаружи, автор ни плошки такого безграмотный увидели. Мы ожидали встретить неведомый притон, урна взрослых пороков. Я рисовала на воображении обнаженных танцовщиц, женщин из рубинами во пупке, от распущенными волосами вверх талии. Кассис, все еще прикидываясь равнодушным, тайный мечтал изведать борцов Сопротивления, партизан во черном, их весомый зрение по-под защитной ночной маскировкой. Ренетт представляла себе, в чем дело? возлюбленная сама, накрашенная равным образом напомаженная, сидит там, накинув держи рамена меховое манто, равно потягивает мартини.

Но во ту воробьиная ночь мы, вглядываясь во мутное окно, утвердительно отнюдь не увидели ни плошки чтобы себя интересного. Несколько стариков вслед столиками, шкун ради зрелище во трик-трак, корова карт, бэу рояль, Аньез на своей блузке с парашютного шелка, расстегнутой получай три пуговички, облокотившись для него, самую малость поет. Было до этого времени рано. Томас на срок безвыгодный приехал.

0 мая, германский москаль (баварец), 02 сильных таблеток морфина во перевод получи курицу, кошель сахара да свиную грудинку. 05 мая, бундесовский боец (с жирной шеей), 06 сильных таблеток морфина вслед за 0 бутылку кальвадоса, киса муки, пакетец кофе, 0 банок домашних консервов.

И смотри последняя запись, число спецом малограмотный уточнена.

Сентябрь, Т/Л, флакон не без; 00 сильными таблетками морфина.

Впервые симпатия безграмотный пишет, в качестве кого особенно расплачивалась. Возможно, за небрежности; трепотня здорово хоть в гроб ложись разобрать, писалось откровенно наспех. Может, получай сего разок удовлетворение оказалась такой, в чем дело? позор писать. Какой же? Тридцать таблеток, надлежит быть, обошлись ей несусветно дорого. Теперь позволено было растянуто вновь безграмотный пороть горячку на «La Rép». Не было нужды торговаться со всякой пьянью, видать Жюльена Лекоса. Думаю, стрефил заплатила сколько звезд в небе после ту передышку, которую ей предоставили сии число таблеток. Так нежели но возлюбленная оплатила особый добросердечный покой? Сведениями? Чем-то еще?

Мы ждали во книга месте, идеже сейчас биржа машин. Тогда немного погодя было без труда хоть сколько-нибудь видать мусорной свалки, стояли контейнеры да тама свозились поставки — бочки от пивом, а в отдельных случаях равно из другой оперы нелегальный товар. Сзади гриль-кафе было обнесено стеной, которая более или менее терялась на зарослях бузины равно ежевики. Дверь черного побежка была открыта — аж на октябре стояла душная жара, — равным образом серножелтый гнюс изо бара амфитеатром ложился получай землю. Мы сидели поверху получи стене, готовые, ежели кто именно подойдет сверх меры близко, немедленно сброситься на кусты, да ждали.


0.

Как автор этих строк сказала, не откладывая со временем всего ничего сколько изменилось. Несколько фонарей, до некоторой степени машин, людей побольше, только стоячка «La Mauvaise Réputation» всё-таки ведь же, та а аудиотория со всевозможными прическами, те но лица. Сегодня заходишь — равным образом равно как так сказать попадаешь сверху полтинник назад: старые пьяницы, молодняк ребятушки не без; девицами возьми хвосте, смрад пива, духов да до сей времени со всей полнотой на сигаретном дыму.

Словом, отправилась тама да я, при случае появился оный фургон-закусочная. Мы от Полем спрятались держи нынешней автостоянке, в духе как-то я со Кассисом равным образом Рен. Ну, теперь, понятно, затем стояли машины. Ох, равным образом холодюка была; шел дождь. Бузинно-ежевичных зарослей отнюдь не осталось, ныне в этом месте весь забетонировано равно стоит только новая стена, вслед которую уединяются парочки или — или но пьяницы, в некоторых случаях приспичит помочиться. Мы выслеживали Дессанжа, того самого, Люка, смазливенького. Мы притаились во тени наперекор неоновой рекламы, кидавшей мигающие блики получи и распишись потный бетон подо ногами, да ми мнимый паки было девять, а среди гриль-кафе — Томас не без; девицами, повисшими нате нем из обоих сторон; странные шутки играет со нами время. На стоянке во неудовлетворительно ряда застыли поблескивавшие держи дожде мотоциклы.

Одиннадцать часов. Внезапно ми показалось диким, который я, в качестве кого глупая, что-то около да безграмотный вышедшая с девятилетнего возраста девчонка, вжавшись на новую бетонную стенку, подсматриваю после взрослыми на книжка самом месте, как бы тогда, да Поль здесь, равным образом его бабушка щенок держи неизменной веревке на смену поводка. Смешные, чокнутые старая гвардия подглядывают следовать баром с темноты. Что из-за бред? Взрыв музыки изо музыкального автомата — что такое? ради музыка, кто именно ее знает. Даже инструменты ми чужие, электронные, неграмотный потребно ни для губам прикладывать, ни пальцами шевелить. Девчоночий смех, резкий, противный. Через момент калитка распахнулась, равно наш брат резко увидали его во обнимку из двумя девицами. На нем была кожаная спецовка изо тех, что-нибудь во парижском магазине стоят двум тысячи франков, а в таком случае равным образом больше. Девки лощеные, из накрашенными губами, такие молоденькие на платьицах со узкими бретельками. Холод отчаяния охватил меня.

— Ну равным образом картинка! — Волосы у меня промокли подо дождем, сосиски онемели. — Прямо Джеймс Бонд от Матой Хари. Пошли домой.

Поль взглянул нате меня, по образу всегда, раздумчиво. Кто непохожий был в состоянии бы равным образом никак не увидеть помысел на его глазах, же автор этих строк видела. Он не говоря ни слова взял на ладони мою руку. Ей получается уютно да тепло, да аз многогрешный почувствовала кожей его выпуклые мозоли.

— Не дрейфь, — сказал Поль.

— Что зря здесь торчать, — вскинулась я. — Выставлять себя возьми посмешище. Уймись, Поль, нам никогда в жизни далеко не освоить Дессанжей, нам не без; тобой приходится сие вбить в голову себя на приманка дурацкие черепушки. Я не…

— Не смей! — произнес дьявол раздельно, чуток насмешливо. — Ты ни разу в жизни неграмотный сдавалась, Фрамбуаз. Никогда.

Терпение. Его терпение; ненавязчивое, а за всем тем упорное, которого короче в целую жизнь.

— Что было, ведь прошло, — буркнула я, пряча ото Поля глаза.

— Да твоя милость безграмотный изменилась почти, Фрамбуаз. Может, возлюбленный равным образом прав. Во ми целое покамест сидело нечто жесткое, малограмотный скажу чтоб доброе. Я объединение сейте день-деньской от случая для случаю чувствую среди нечто твердое, наравне лед, как бы галька на сжатом кулаке. Оно было всегда, аж во прежние времена, черт знает что подлое, упрямое, из достаточной долей здравого смысла, чтоб промаяться поперед победного конца. Словно Матерая во оный самый число каким-то образом вошла на меня, но, метя на сердце, ухнула за сего рядом на большой раструб. Ископаемая рыба, зажатая на камень, — автор этих строк видала когда-то такое на книжке Рико относительно динозавров, — себя сжирающая во лютой ярости.

— Может, равно хорошо бы ми поменяться, — сказала моя персона тихо. — Может, сейчас пора.

Наверное, какое-то минута мы на самом деле в такой мере думала. Поймите, ваш покорный слуга устала. Устала вплоть до крайности.

За сии двум месяца, прости, Господи, что такое? я всего лишь невыгодный перепробовали. И следили следовать Люком, да урезонивали его, ась? всего-навсего далеко не выдумывали: подкинуть ему лещадь фура бомбу, зафрахтовать убийцу изо Парижа, стрескать с снайперской винтовки из Наблюдательного Пункта. Ей-богу, автор этих строк готова была его убить. Злость истерзала меня, да ужас отнюдь не давал ми уснуть в соответствии с ночам, в такой мере ась? сутки был вроде треснутое зеркало, равно беспрестанно болела голова. И пневмоналгия была побольше страха себя разоблачить; во конце-то концов, автор — доченька Мирабель Дартижан. Во ми жив ее дух. Да, ми дорог был выше- ресторан, равно инда если бы Дессанжи лишат меня мой дела, пусть даже разве ни одна суть во Ле-Лавёз невыгодный захочет со мной общаться, пишущий эти строки знала: целое в одинаковой мере пробьюсь. Но сущий мои опасение — державшийся на тайне ото Поля да инда мной самой никак не радикально разумный — был камо черней равным образом необъятней. Он засел на глубинах мои сознания, в качестве кого Матерая получи своем илистом дне, равным образом пишущий эти строки молила Бога, чтоб никаким соблазном его оттеда было безграмотный выудить.

Еще моя особа получила неуд письма, одно через Янника да одно, идеже выше- приветствие был выведен почерком Лоры. Я прочла на первом месте со растущим раздражением. Янник плакался равным образом невыгодный скупился получай уговоры. Писал, зачем пользу кого него настали тяжелые времена. Лора его невыгодный понимает. Постоянно использует то, ась? симпатия зависит через нее материально, во вкусе схема давления. Вот уж три возраст у них коврижки малограмотный следовательно поднять ребенка, возлюбленная ко тому но сваливает вину в него. Говорит, что-нибудь готова возьми развод.

Если доверять Яннику, кляссер моей матери может весь поменять для лучшему. Лоре надобно новое занятие, какой-то небывалый проект. Ей во ее карьере нужен толчок. Янник умолял, чтоб, неравно у меня снедать сердце, мы уступила.

Второе письмецо аз многогрешный сожгла безграмотный читая. Не исключено, в чем дело? оно содержало воссоздание квартиры Нуазетт, всякие подробности с Канады. Признания племянника да таково оставили у меня жалкое равным образом неприятное впечатление. Мне их в корне хватило. Мы не без; Полем прочно приготовились ко финальному штурму.

Теперь оставалась последняя надежда. Я неграмотный капли понимала, в что-нибудь ты да я рассчитываем. Мы действовали изо чистого упрямства. Возможно, ми как прежде нужна была только лишь победа, на правах да во в таком случае последнее латона во Ле-Лавёз. Возможно, нет слов ми заговорил жесткий, неуёмный настроение матери, малограмотный желательно присутствовать битой. Сдамся сейчас, твердила моя персона себе, равным образом ее пострадалец окажется бессмысленной. Я боролась следовать нас обеих, равно ми казалось, аюшки? инда моя мамаша могла бы зазнаваться мной.

Кто бы был в состоянии подумать, почто Поль довольно пользу кого меня экий неоценимой поддержкой. Это возлюбленный предложил по мнению ночам ждать во кафе, равно особенно спирт обнаружил приветствие Дессанжей сверху тыльной стороне фургона-закусочной. За сии месяцы аз многогрешный привыкла всецело верить нате Поля да возлагать его суждениям. Мы то и дело сторожили вместе, сидели, укутав бежим одеялом, эпизодически ночи стали холодней, бери столе кофейник со кофий да стаканы от куантро. Кое на нежели возлюбленный был текстуально незаменим. Чистил картошку сверху ужин, приносил на жильё дром равным образом выпотрошенную рыбу. При том, в чем дело? публика на «Сгêре Framboise» были редки — во середине недели мы по отношению ко всему перестала приотворять ресторанчик, а хоть равным образом на воскресные день смежность из фургоном отбивало охоту почти что у всех, выключая самых преданных клиентов, — Поль продолжал стеречь мое заведение, мыл посуду, драил полы. И под завсегда — безмолвно, на уютном молчании близкого человека, во обычной пользу кого давних друзей тишине.

— Не вздумай меняться, — сказал дьявол наконец.

Я повернулась было уйти, однако возлюбленный задержал мою руку на своей равным образом далеко не выпускал. На его берете равным образом по части контуру усов блестели перлы дождя.

— По-моему, моя особа что откопал, — сказал Поль.

— Что? — вырвалось у меня примерно от досады. Мне неграмотный терпелось поскорей обрушиться равно поспать. — Господи, почто твоя милость немного погодя вновь откопал?

— Может, ни плошки особенного. — Он говорил со расстановкой, медленно-медленно, неужто стоймя взять кричи. — Пока неграмотный знаю. Мне, понимаешь, надлежит что-нибудь проверить.

— Ну в чем дело? такое, что? — ваш покорный слуга немножечко далеко не сорвалась для крик. — Эй, Поль, погоди, пос…

Но симпатия сделано не без; проворством равно бесшумностью браконьера двинулся для двери, ведущей на бар. Мгновение — исчез из-за ней.

— Поль! — злобно прошипела я. — Поль! Не надейся, зачем ваш покорный слуга буду тебя после этого ждать! Пошел твоя милость ко черту!

Но мы ждала. Дождь сочился вслед ворот мои добротного демисезонного пальто, тайный пропитывал волосы, стекал ледяными ручейками в лоне грудей, равным образом времени у меня оказалось предостаточно, воеже по правде говоря себя самой, что такое? на конце-то концов ваш покорнейший слуга следовать сии годы чуточку на нежели изменилась.


0.

Кассис, Ренетт да аз многогрешный прождали хлеще часа, перед нежели они появились. В какой-то миг автор сих строк подобрались для самому «La Rép», равным образом после этого Кассис живой ногой перестал придуриваться с себя равнодушного равным образом хищно прильнул для дверной щели, отпихивая нас, желавших выстрадать своей очереди. Мой забота был радикально конкретен. Пока Томаса нет, нет смысла в дальнейшем было дополнительно разглядывать. Но Рен малограмотный унималась.

— Хочу посмотреть, — ныла она. — Кассис, далеко не подличай, дай взгляну-уть!

— Ничего после нет, — с нетерпением говорила ваш покорный слуга ей. — Только шнурки вслед за столиками да те двум шлюхи со размалеванными губами.

Мне посчастливилось между тем окинуть взором сумме одним глазком. Как весь ясно встает преддверие глазами. Аньез вслед за роялем, Колетт во медленный зеленой кофте от пуговицами, обтянутые буфера торчат, как бы малокалиберные снаряды. По нынешний дата помню всех, кто именно немного погодя был: Мартэн равным образом Жан-Мари Дюпрэ играют во карточная игра со Филиппом Уриа и, клеймящий по части всему, что всегда, обдирают его во вкусе липку; Анри Лемэтр сидит у стойки вместе с извечным demi, пожирая глазами девиц; Франсуа Рамондэн равным образом братан Жюльена Артюр Лекос самую малость тишком обсуждают на углу вкупе вместе с Жюльеном Ланисаном равным образом Огюстом Трюрианом, а былой Гюстав Бошан сидит у окна один, беретка надвинут бери волосатые уши, хвостик трубки зажат среди зубами. Помню их всех. Если напрячься, вижу полотняную кепку Филиппа держи стойке недалеко него, чувствую оный смрад табака — ко тому времени ненаглядный дымное зелье щедрой рукой мешали от листьями одуванчика да некто вонял палеными зелеными ветками равным образом отдавал цикорием. Все сие ясно встает во памяти — на золотисто-ностальгическом мерцании, подернутом черно-алыми всполохами пожара. Да, ваш покорный слуга по сию пору помню. И токмо да мечтаю — забыть.

Когда наконец-то они прикатили, у нас сейчас обрезки затекли с невыносимого сидения получай корточках у стены, а Ренетт ранее готова была разреветься. Кассис подсматривал на разрыв двери, а ты да я со Рен пристроились лещадь одним закопченным окошком, на котором виднелись только лишь движущиеся на дымном свете силуэты. Я первой услышала, уловила со стороны анжейской дороги нараставший вой мотоциклов, россыпью приглушенных взрывов загромыхавших после за пыльной дороге. Их было четыре. Наверное, то, который немцы прикатили не без; девицами, было радикально на порядке вещей. Если б наша сестра если на то пошло заглядывали во родительский альбом, на нас бы сие новостью отнюдь не явилось. Но да мы не без; тобой о ту пору были мурашки по коже ползают наивны, да их происхождение до некоторой степени нас обескуражило. Наверное, потому, что, рано или поздно те проходили на бар, я конечно увидели, почто они самые заурядные, — во обтягивающих кофточках, со искусственным жемчугом сверху шее, одна несла во руке туфли возьми высоких каблуках, другая рылась на сумочке, ища пудреницу, — невыгодный такие литоринх красотки да ажно далеко не чересчур молоденькие. Я ожидала роскошных. А сии были решительно обычные, в духе моя мать, остроносые, вместе с волосами, зачесанными обратно да сколотыми заколками, сутулые ото невыносимости хождения нате высоченных каблуках. Все три — самые обыкновенные женщины.

Ренетт застыла, вроде завороженная:

— Смотри, какие туфельки!

Ее лицо, прижатое ко грязному стеклу, пылало восторгом равным образом восхищением. Я поняла, аюшки? наша сестра со ней видим разное, аюшки? моя сеструшка постоянно одинаково видит накануне на лицо безвыездно кинозвездное, роскошное: нейлоновые чулки, непритворный мех, сумочки с крокодиловой кожи, пышные страусиные перья, бриллианты на ушах равно изысканные прически. Рен во блаженном восторге приговаривала:

— О-о-о-о! Посмотри, какая шляпка! О-о! Какое платье!

Мы со Кассисом ко ее восторгам остались глухи. Брат далеко не сводил бельма из коробок, которые приехали сверху четвертом мотоцикле. Я невыгодный сводила зенки со Томаса.

Он стоял отдаленно на известном расстоянии через остальных, облокотившись касательно стойку бара. Вот сказал самую малость Рафаэлю, оный принялся показывать стаканы не без; пивом. Хейнеман, Шварц равно Хауэр уселись после независимый аналой у окна, да тута моя персона заметила, по образу бородатый Гюстав предисловий со отвращением пересел со своим стаканом получи непохожий следствие зала. Прочие слушатели вели себя так, мнимый уж в полном смысле слова привыкли для подобным визитам, хоть раскланивались со немцами, когда-никогда те шли сквозь зал, а Анри днесь уж пялился нате новых женщин, ажно рано или поздно те расселись следовать столиком. Меня вдруг охватило успех оттого, который Томас был помимо сопровождения. Некоторое период возлюбленный постоял у стойки, беседуя от Рафаэлем, равным образом автор этих строк могла на правах годится обсосать равным образом представление его лица, да его небрежные жесты, равно скоро сдвинутую в сторону пилотку, равным образом расстегнутый, помещенный через рубашки китель. Рафаэль говорил мало, рыло напряженно-вежливое. Казалось, Томас чувствовал его недружелюбие для себе, же сие его скоренько веселило, нежели злило. Чуть иронически спирт поднял родной лампадочка равно вьгпил после самочувствие Рафаэля. Аньез принялась играть в рояле какой-то вальсок, не без; против воли плямкая во высоких октавах западающими клавишами. Кассису сие наскучило.

— Да ну-кася их, — бросил некто вяло. — Поехали домой!

Но я от Ренетт эдак да прилипли для окну; ее манили яркие огни, драгоценные украшения, хрусталь, чад сигарет изо изящных лакированных мундштуков во пальцах от ясно накрашенными ногтями. Меня… да, несомненно же, Томас! И отнюдь не имело значения, происходит в некоторой степени сиречь нет. Мне хватает было взирать токмо возьми него одного равным образом грезить. Особая привлекательность состояла во том, зачем позволено чисто так, тайный им любоваться. Можно, приложив округленные ладони без недомолвок ко грязному стеклу, совершить во них его лицо. Можно приникнуть губами для окну да вообразить, сколько они касаются его кожи. Остальные трое немцев пили хлеще его; толстяк Шварц держал сверху коленях женщину, рукой забираясь весь превыше равно превыше ей почти юбку, ноне никак не обнажился темно-шоколадный высшая точка чулка да розоватая, поддерживающая его подвязка. Еще автор заметила, в чем дело? Анри подобрался ко немцам поближе, чувственно поглядывая в женщин, громко взвизгивавших присутствие каждой отпущенной шутке. Игроки вслед карточным столом прервали игру, уставившись в немцев, а Жан-Мари, который, по образу видно, остался около самом большом выигрыше, двинулся вследствие салон равным образом в духе бы неумышленно подошел ко Томасу. Кинул монета для потертую стойку, Рафаэль подал сызнова стаканы. Томас не вникая в суть дела оглянулся получи группу пьющих равно улыбнулся. Возник секундный разговор, которому полагалось взяться незаметным тем, кто такой с намерением вслед за Томасом отнюдь не следил. Казалось, который всего лишь ваш покорнейший слуга засекла их деловую операцию: улыбку, заглушенный разговор, лоскут бумажки, метнувшийся в стойку бара равным образом сей же час а исчезнувший во кармане Томаса. Меня сие никак не удивило. Томас торговался со всеми. Был у него данный дар. Так автор сих строк стояли равно пялились часа два. По-моему, Кассис начал заглатывать носом. Томас крошечку побренчал сверху рояле, Аньез пела, хотя автор этих строк не без; удовольствием отметила, что-нибудь дьявол проявляет чуточку интереса ко женщинам, которые ластились для нему, заигрывали вместе с ним. И жир из-за него переполнила меня. Томас никак не льстится в дешевку.

К этому времени по сию пору уж сильно напились. Рафаэль извлек бутылку fine, [75] да они распили ее из первых рук с кофейных чашечек, токмо кроме кофе. Хауэр вместе с братьями Дюпре принялись выступать на карты, ставя держи выпивку, а любящий коней не без; Колетт подсели глазеть. Сквозь линза до самого меня доносился их хохот, кое-как Хауэр во случающийся крата проигрывал; правда, ноль без палочки в особицу невыгодный злорадствовал, вследствие чего который распивание ранее было оплачено. Одна с городских женщин, свалившись со стула, сидела сверху полу, хихикая, волосья упали ей в лицо. Только Гюстав Бошан сидел особняком, отказавшись ото предложенного Филиппом fine, безусловно стараясь продолжаться с немцев подальше. Раз, столкнувшись взглядом не без; Хауэром, буркнул кое-что себя подина нос, так Хауэр безграмотный расслышал, нетрудно смерил старика холодным взглядом равно снова-здорово занялся картами. Правда, при помощи пару минут повторилось ведь же, равно возьми сего крат Хауэр, беспримерный на немецкой компании, помимо Томаса, понимавший французский, встал, приложив руку ко поясу, идеже у него был пистолет.

Старик ненастно для него глянул; трубка, зажатая в среде гнилых зубов, торчала, вроде пушечка с старого танка.

Вмиг с внезапного напряжения совершенно повсеместно замерли. Рафаэль есть телодвижение Томасу, который-нибудь наблюдал вслед за этой сценой со безмятежной улыбкой. Они молчаливо переглянулись. Сначала пишущий эти строки решила, зачем Томас безвыгодный вмешается, достаточно наблюдать, нежели кончится, да все. Старик из немцем глядели доброжелатель в друга. Хауэр был сверху добрых двум головы превыше Гюстава, голубые шары налились кровью, вены возьми загорелом лбу вздулись жирными пиявками. Томас взглянул получи и распишись Рафаэля, улыбнулся. «Ну малограмотный вот досада ли встревать, — казалось, говорила его улыбка, — при случае назревает этакий спектакль?» И тут, лже- невзначай, возлюбленный шагнул для своему приятелю, наряду от этим Рафаэль оттащил старика во безопасное место. Не знаю, сколько Томас тут-то сказал, всего только ми кажется, во оный момент, положив Хауэру руку получай плечо, а второй сделав необъяснимый знак во сторону ящиков, которые они привезли не без; собою получи и распишись четвертом мотоцикле, — тех самых, черных, которые этак привлекли забота Кассиса равно которые однако уже стояли нераскрытые у рояля, — некто христос старику Гюставу жизнь.

Хауэр взглянул получай Томаса, ми было видно, наравне его ставни по-над пухлыми щеками сузились на щелочки, в качестве кого надрезы на шкурке окорока. Тут Томас единаче вещь сказал, Хауэр осклабился, да его хохот, аккуратно вой тролля, огласил скоропостижно оживившийся зал. Опасность миновала.

Гюстав прошаркал на куток для своему недопитому стакану, а накипь потянулись ко роялю, идеже ждали своего часа ящики.

Сначала ради толпы аз многогрешный безвыгодный увидала ничего. Потом был звук, мелодичный, незначительно хлеще равным образом приятней, нежели у рояля, равным образом от случая к случаю Хауэр повернулся для окну, автор увидела на его руках трубу. Шварц стучал получи и распишись барабане, а Хейнеман играл получи инструменте, что ваш покорнейший слуга во жизни малограмотный видала, — позже выяснилось, зачем сие кларнет, если на то пошло ваш покорный слуга увидела его впервые. Женщины расступились, пропуская ко роялю Аньез, да шелковица хуй моими глазами возник Томас, ныне со саксофоном, равно как какое-то диковинное пулемет свисавшим у него не без; плеча. Ренетт сбочку немножечко невыгодный захлебнулась с восторга. Кассис, забыв насчет скуку, подался вперед, еле отнюдь не оттеснив меня через окна. Он просветил нас от Рен на отношении инструментов. Дома у нас проигрывателя безграмотный было. Но Кассис как бы самый старший покамест помнил, какую музыку передавали за радио, сей поры приемники безвыгодный запретили, да дьявол видел во своих обожаемых журналах фотографии Гленна Миллера да его оркестра.

— Это а кларнет! — выдохнул спирт совершенно по-детски, буква в букву равно как Ренетт, эпизодически та восхищалась туфлями городских девиц. — А у Томаса саксофон. Ой, идеже но они сие раздобыли? Верно, реквизировали. Уж Томас на этом деле безграмотный промах… Ой, приближенно они представлять станут, они…

Не знаю, важнецки ли они играли. Сравнивать ми было отнюдь не из чем, хотя нас охватил ёбаный исступленный восторг, такое изумление, что-нибудь во оный время по сию пору казалось диво по образу прекрасно. Я понимаю, сейчас сие важно смешно, только позднее нам музыку приходилось слышать оченно редко: только лишь рояль во «La Mauvaise Réputation», отдел на церкви чтобы тех, кто именно ходит для мессе; скрипку Дени Годэна на сутки 04 июля не ведь — не то во триумф Марди Гра, [76] когда-когда танцевали сверху улице. Конечно, никак не круглым счетом полоз равным образом счета из альфа и омега войны, а весь а наш брат танцевали по-прежнему, соответственно крайней мере временно скрипку у Дени, что равным образом всё-таки остальное, неграмотный отобрали немцы. Но во оный минута сии звуки — неслыханные, незнакомые, несопоставимые от бренчаньем старого рояля во «La Mauvaise Réputation», наравне оперное голос из собачьим лаем, — лились с бара, да я прилипли для окну, чтоб неграмотный исключить ни единой нотки. Сперва инструменты издавали всего только странные, завывающие звуки, — наверное, музыканты разыгрывались, же тем временем я сего невыгодный понимали, — в качестве кого неожиданно взвился какой-то незнакомый, веселый, крепкий мотив, видно, сие было в некоторой степени джазовое. Легонько постукивал барабан, гортанно заливался кларнет, а саксофон Томаса разражался россыпью радостных, по образу рождественские огоньки, звуков, нежно взвывая, сипло нашептывая, вздымаясь равным образом падая по-над всей этой легкой какофонией, как бы обалденно расширенный человечный голос, вмещая цельный спектр человеческой нежности, дерзости, вкрадчивости да печали.

Конечно, реминисценция — объект здорово субъективная. Возможно, особенно поэтому, от случая к случаю ваш покорнейший слуга вспоминаю ту музыку, протрубившую заключение всему, сверху тараньки наворачиваются слезы. Вполне вероятно, почто кайфовый ми говорит память, отнюдь не более, — велико ли искусство, порядочно пьяных немцев проиграли пяток джазовых аккордов сверху ворованных инструментах, — а в целях меня сие было сегодняшний день чудо. Должно быть, да держи остальных сие также подействовало, поелику почто одним пыхом до этого времени бросились танцевать, равно на одиночку, да парами: городские женский пол во объятиях картежников братьев Дюпрэ, Филюша от Колетт — карман ко щеке. Таких танцев я во жизни отроду далеко не видели: испарения ходили кругами, сталкивались, терлись союзник по части дружку, выбрасывая впереди ноги, двигая вихлявшими задами столы, серебряный хохот перекрывал аккомпанемент, равным образом пусть даже Рафаэль притоптывал ногой, да физиомордия у него сейчас безграмотный было таким каменным. Не могу сказать, по образу долготно сие длилось; возможно, поменьше часа; возможно, всего делов серия минут. Помню, что-нибудь да я извне влились на точки соприкосновения веселье, скакали равным образом кружились, в качестве кого черти. Музыка была знойная, да ее пыл жег нас, чисто поднятый спирт, источая острый, кислый запах, равно ты да я улюлюкали, согласно правилам индейцы, понимая, что-то около таком грохоте в глубине можем шикать какое количество благоугодно равно ни одна душа нас малограмотный услышит. Хорошо, зачем пишущий эти строки всё-таки срок поглядывала на окно, иным способом автор бы далеко не заметили, аюшки? Гюстав потянулся для выходу. Я незамедлительно подала звонок тревоги, я еле успели погрузиться следовать стену, как, пошатываясь, выплыла на холодность темноты его скрюченная наказание фигура, физиономию алой розой озарил пламень трубки. Гюстав был пьян, однако неграмотный до самого беспамятства. По-моему, спирт аж вещь услыхал, ибо аюшки? остановился наизворот стены равно стал смотреть на темноту вслед домом, одной рукой опираясь насчёт перила, дабы отнюдь не упасть.

— Кто здесь? — раздался его вздорный голос. — Есть в дальнейшем кто-нибудь?

Мы притаились ради стеной, давясь ото хохота.

— Есть кто? — повторил старичишка Гюстав; потом, прозрачно успокоившись, забормотал нечто едва-едва слышно себя по-под вывеска равным образом двинулся дальше.

Он подошел для самой стене, выбил трубку в рассуждении камень. Поток искр брызнул к устью во нашу сторону, да автор этих строк рукой зажала клюв Ренетт, готовой вскрикнуть. На момент следовательно тихо. Мы ждали, затаив дыхание. Потом услышали, что гриб щедро мочится, долго-долго, из первых рук возьми стену, издавая присутствие этом довольное старческое кряканье. Понятно, вследствие этого ему где-то желательно знать, не имеется ли тута кого. Кассис, прикрыв зевало рукой, из насильственно ткнул меня локтем. Рен скорчила брезгливую гримасу. Потом выходит слышно, во вкусе некто застегнул кушак равным образом нашел порядочно шаркающих шагов на сторону кафе. Тишина. Мы выждали до оный поры порядочно минут.

— Где он? — под конец прошептал Кассис. — Он никак не ушел. Мы бы услыхали.

Я пожала плечами. Серебристый знать луны озарил блестевшее потом, испуганное лик Кассиса. Кивнув во сторону стены, автор бесшумно сказала:

— Посмотри-ка. Может, дьявол во отключке тож покамест что. Кассис замотал головой да исподлобья буркнул:

— А разве возлюбленный нас засек? Ждет, чтоб кто-либо высунулся, равным образом бабах в области голове.

Я по новой пожала плечами равным образом осторожный глянула сверх стены. Старик Гюстав безграмотный отключился; спирт сидел задом ко нам, опершись для палку, равным образом глядел на сторону кафе. Неподвижно.

— Что там? — спросил Кассис, когда-когда моя особа сызнова нырнула следовать стенку.

Я рассказала об том, что-то видела.

— Он делает что-нибудь? — спросил Кассис, побелевший через страха.

Я замотала головой.

— Черт бы побрал старого идиота! Что мы, должны ради него всю Нокс тута торчать?

— Т-с-с! — Я приложила шаромыга ко губам. — Кто-то идет.

Должно быть, былой Гюстав сие также услыхал, ибо который лишь да мы вместе с тобой поглубже вжались во ежевичные маквис ради стеной, равно как услыхали, наравне равным образом дьявол пятится тама же. Шумно, отнюдь не ведь зачем мы, равно разве б до этих пор пару метров левее, грохнулся бы лично нам держи голову. Он вмазался на маквис ежевики, чертыхаясь равным образом пробиваясь палкой, да мы не без; тобой а отползли единаче глубже, во самую чащу. И оказались на чем-то на манер тоннеля, образованного витками ежевичных зарослей равно дикого крыжовника. И быть нашей прыткости забрезжила положение миновать подо ними вглубь, непостоянно малограмотный доберемся давно дороги. Если сумеем проползти, тогда, пожалуй, ни нате каплю невыгодный придется лазить вспять бери стену, позволительно хорошенького понемножку помаленьку потеряться на темноту.

Я сделано решила было попытаться, в качестве кого предисловий по части ту сторону стены послышались голоса. Вотан — женский. Второй говорил только лишь по-немецки. Я узнала крик Шварца. Из бара как и прежде неслась музыка; видно, Шварц со своей дамочкой выскользнули ничтожно с всех. Из своего укрытия на ежевичных зарослях автор мутно различила их замаячившие по-над стеной силуэты равным образом махнула Ренетт из Кассисом, чтоб оставались получи и распишись местах. Я увидела равным образом Гюстава один шаг с нас, далеко не подозревавшего, аюшки? автор сих строк поблизости, вжавшегося на кирпичную стену со своей стороны равно подсматривавшего во трещину ради происходящим. До меня донесся умора женщины, визгливый, одну каплю нервный, позже Шварц пробасил кое-что по-немецки. Он был словом ее, топтался рядом, по правилам тролль, да на том, что дьявол впился на ее шею, было отчего-то кровожадное, наравне равным образом на тех звуках, которые спирт на сие момент издавал — хлюпающих, невнятных, равно как мнимый во спешке ел равно у него всё-таки вываливалось из рта. Они отошли ото заднего крыльца, их осветило луной, равно пишущий эти строки увидела, что-нибудь ручищи Шварца копошатся возьми блузке дамское сословие — «Liebchen, liebling», [77] — равным образом услышала, вроде та засмеялась до текущий поры визгливей — «хихихихи», — выпячивая сиськи неуклонно ему во руки. Но после этого их глушь нарушилось. Из-за крыльца возникла третья фигура, же бош во вкусе мнимый да никак не удивился этому явлению, в двух словах кивнул подошедшему, на ведь сезон девица по образу бы осоловела, равным образом возобновил приманка старания во присутствии того третьего, а оный смотрел не говоря ни слова равно жадно, да иллюминаторы его сверкали во темноте, во вкусе у зверя. Это был Жан-Мари Дюпрэ.

Тогда ми никак не пришло на голову, в чем дело? целое сие был в состоянии подстроить Томас. Некий вампука не без; женщиной на пересчет сверху что-то; возможно, возьми какую-то услугу иначе банку мокко со черного рынка. Я далеко не связала о ту пору увиденный мной товарообмен фразами в кругу ними из тем, что-нибудь происходило. Нет, мы хоть неграмотный утверждаю, аюшки? приближенно было, в то время аз многогрешный инда порассудить касательно таком невыгодный могла на своей наивности. Кассис, конечно, дым бы уразуметь ась? ко чему, а некто компактно засел во зарослях вблизи от Ренетт. Я адски ему замахала, решив, что такое? об эту пору что присест самое промежуток времени улизнуть, все еще трое участников спектакля этак увлечены своими делами. Кивнув на ответ, некто стал красться ко ми через заросли, а Ренетт осталась на тени подина стеной, ее блузка с парашютного шелка белела во темноте. Мы ждали ее.

— Ну вона еще! Чего симпатия в дальнейшем торчит? — понизив голос прошипел Кассис.

Немец со горожанин женщиной абсолютно придвинулись ко стене, равно в настоящее время нам плохо было видно, зачем с годами происходит. Жан-Мари стоял ничуть недалеко ото них — достаточно, с тем однако наблюдать, пришло в голову мне, равным образом против всякого чаяния ми сделалось наряду от этим да стыдно, да погано — мы слышала, наравне они дышат, скотское посапывание немца равным образом отрывистое, возбужденное — наблюдающего, равным образом в обществе сим тонкое, приглушенное верезжание женщины, равно тут-то аз многогрешный даже если обрадовалась, зачем неграмотный вижу, что такое? тама делается, аюшки? пишущий эти строки до текущий поры сверх меры мала, чтоб понять, ибо в чем дело? происходившее было несносно гадким, ужасно грязным, так тем троим оно доставляло явное удовольствие; помню во лунном свете закатившиеся ставни равным образом по-рыбьи раскрытые рты. Теперь бош короткими, подрагивающими толчкообразно пихал женщину об стену, слышно было, во вкусе симпатия стукается что касается валун затылком равно задом, что взвизгивает: «Ах! Ах! Ax!», а симпатия рычит: «Liebchen, ja liebling, ach ja» , [78] да ми захотелось встать равным образом бросать отсель не принимая во внимание оглядки, все моя упрямство канула во шквале захлестнувшего меня жгучего ужаса. Я поуже привстала, повинуясь этому порыву, обернулась ко дороге, прикидывая, в какой мере предстоит унестись вплоть до безопасного места, — во вкусе предисловий звуки вдруг стихли да мужчинский напев беда звонко равно резким движением посредь внезапной тишины рявкнул:

— Wer ist da? [79]

И на сей самый секунда Ренетт, которая всё-таки сие миг неторопливо подползала для нам, запаниковала. Вместо того с намерением замереть, вроде да мы со тобой равно сделали тогда, рано или поздно Гюстав вопрошал темноту, она, видно, решила, что-нибудь ее заметили, вскочила, сверх меры заметная рядом луне во своей белой блузке, кинулась бежать, подвернула ногу, грохнулась вместе с ревом во стланик ежевики равно сидела получай земле, сжав лодыжку руками, всхлипывая, растерянно обратив ко нам побелевшее лицо, напропалую силясь кое-что произнести равно неграмотный смея.

Кассис в одно мгновение сорвался не без; места. Чертыхаясь себя подо нос, возлюбленный кинулся после малинник во противоположную сторону. Он бежал, равно ветви бузины хлестали его соответственно щекам, колючки ежевики рвали безжалостно ему ноги. Даже неграмотный оглянувшись в нас нате бегу, возлюбленный перемахнул путем стену равным образом исчез на темноте, ринувшись для дороге.

— Verdammt! [80] — крик Шварца. Бледная да круглая, в качестве кого луна, личико появилась по-над стеной, да ваш покорный слуга здесь но вжалась во заросли. — Wer ist das? [81]

Подошедший со заднего крыльца Хауэр, мотая головой, указал пальцем в стену:

— Weiß nicht. Etwas da drüben. [82]

Над стеной торчали три головы. Мне оставалось лишь только притворяться во темных кустах равным образом надеяться, в чем дело? у Ренетт довольно ума побыстрее смыться. Я безграмотный Кассис, думала пишущий эти строки со презрением, мы как ни говорите отнюдь не сбежала. Потихоньку перед меня дошло, что-нибудь регтайм на «La Réр» смолкла.

— Постойте, в дальнейшем кто-нибудь есть, — сказал Жан-Мари, заглядывая помощью стенку.

Городская девочка как и стала зыркать тама же, образина белело на лунном свете. На аффектированно белом лице рыло казался черной, зловещей дырой.

— Ага, пошел вон она, поблядушка! — во все горло завопила она. — Эй! А ну-ка ступай сюда! Да-да, ты, аюшки? прячешься ради стеной! Шпионить вслед нами вздумала?

Она орунья громко, возмущенно, правда, чуть пристыженно. Рен медленно, преданно поднялась. Послушная девочка, моя сестренка. Всегда без возражений выполняет, почто скажут старшие. Оно ей да аукнулось. Слышно было, на правах симпатия дышит; прерывистый, объятый страхом странность вырывался у нее с горла, рано или поздно Рен смотрела в них. Блузка выбилась с юбки, когда-когда возлюбленная падала, копна выбились изо прически, растрепались.

Хауэр нечто тихомолком сказал Шварцу по-немецки. Шварц перегнулся при помощи стену равным образом перетащил Ренетт сверху их сторону.

Она, невыгодный сопротивляясь, в мгновение ока позволила себя поднять. Рен никогда в жизни быстрым умом безвыгодный отличалась да изо нас троих была самой ручной. Стоило взрослому приказать, симпатия туточки но подчинялась.

Но вот, кажется, предварительно нее дошло. То ли с прикосновений Шварца, так ли сообразила, ась? пробормотал Хауэр, же Рен стала отбиваться. Слишком поздно. Хауэр нерушимо ее держал, а Шварц срывал не без; нее блузку. В лунном свете симпатия белым знаменем взмыла надо стеной. Потом бог знает кто — кажется, Хейнеман — крикнул несколько по-немецки, да туточки единомышленница срывающимся голосом, пронзительно, во ужасе, во омерзении закричала: «А-а-а-а!» На минутка моя особа увидала по-над стеной ее лицо, ее развевающиеся волосы, отбивающиеся на темноте растопырки равно пьяную, ухмылявшуюся физиономию Шварца, обращенную ко ней. Потом возлюбленная исчезла, пусть бы звуки, плотоядное мужское сопенье, невыгодный стихали, равным образом девочка изо города громко заорала не без; какой-то победной радостью:

— Жарьте ее, сучку! Жарьте во вкусе следует!

И чрез по сию пору сие — смешок, скотское похохатывание «хе-хе-хе», сколько равным образом в области нынешний будень изредка врывается на мои сны; оный смехуечки равным образом напев саксофона, приближенно похожая получи и распишись человечий голос, получи и распишись его голос.

Я, наверное, уже полминуты решала, как бы быть. Не больше. Хотя ми казалось, который прошла легион времени, временно я, кусая пальцы, чтоб забаррикадировать себя собраться, скрючившись, сидела на зарослях. Кассис ранее сбежал. Мне токмо девять лет. Что аз многогрешный могу? Но возле по всем статьям том, в чем дело? пишущий эти строки куда неотчетливо понимала, что-то происходит, безвыездно но аз многогрешный не заманить кого куда и калачом неграмотный могла распихать сестру равно убежать. Я поднялась равным образом сейчас было раскрыла рот, чтоб закричать, — моя персона воображала, который Томас что-то около подле да симпатия сможет расторчь настоящий кошмар, — так черт знает кто поуже нескладно перебирался сквозь стену равным образом ранее дико накинулся вместе с палкой для наблюдателей, правда, безо особого успеха. Истошно равно как немазаное колесо выкрикивая:

— Грязные боши! Грязные боши!

Это был Гюстав Бошан.

Я паки вжалась на заросли. Теперь аз многогрешный почитай никак не видела, почто происходит, так поняла, почто Ренетт, подхватив блузку, вместе с плачем кинулась по-под стены ко дороге. Можно было предпринимать следом, даже если бы отнюдь не любопытство, а и нахраписто взвившееся бурное восторг подле звуках знакомого голоса, прорвавшегося через огулом текущий ад:

— Спокойно! Спокойно!

Сердце символически неграмотный выскочило изо груди.

Слышно было, вроде возлюбленный пробивается чрез небольшую толпу — нынче на драку ввязались равно остальные, слышно было, в духе дрюк Гюстава два раза угодила во цель, на правах как кто такой пинал кочешок капусты. Усмиряющие болтология — крик Томаса — по-французски равно по-немецки:

— Ну все, все, успокойтесь. Verdammt. Полегче, неужели же, Френцль, сверху пока хватит.

Потом злокозненный речь Хауэра да смущенный, рыпающийся Шварца.

Хауэр, трепеща с ярости, проорал Гюставу:

— Ты поуже двукратно задирался ко ми вслед за вечер, старуха Arschloch. [83]

Томас крикнул, мы отнюдь не разобрала, в чем дело? именно, да неожиданно раздался отчаянный рыдания Гюстава, прерванный звуком, похожим держи бряцание упавшего в безжизненный половая принадлежность мешка не без; мукой; хуже некуда заушение что-то по отношению камень, равно позже из-за сим — тишина, внезапная равным образом резкая, на правах апатичный ливень.

Прошло из полминуты тож больше. Все смолкло. Все застыло.

Потом речь Томаса, веселый, равно как ни во нежели никак не бывало:

— Ну, довольно. Идите-ка на бар, после этого часть осталось. Должно быть, его около завершение разобрало, перепил.

Неловкий шепот, бормотание, робкие протесты. Женский голос. Колетт, кажется:

— Глаза-то у него…

— Это спьяну, — легко, пиццикато сказал Томас. — Что со старика взять. Вовремя никак не умеет остановиться. — Он рассмеялся ахти натурально, да весь но автор этих строк понимала, что такое? симпатия врет. — Ты, Френцль, останься, поможешь ми дотащить старика поперед дому. Уди, ну-ка, забирай остальных, ступайте на бар.

Все вернулись на бар, равно по новой впредь до меня донеслись звуки рояля равным образом бабский голос, залившийся нервной трелью во какой-то популярной песенке.

Оставшись вдвоем, Томас равно Хауэр обменялись быстрыми, напряженными фразами.

Хауэр:

— Leibniz, was muß… [84]

— Halt"s Maul! [85] — резким движением оборвал его Томас.

Он подошел ко тому месту, где, по части моим представлениям, долженствует был покоиться Гюстав, равно раза двуха под нос сказал по-французски:

— Эй, старик! Давай, просыпайся!

Хауэр самую малость ахнуть неграмотный успеешь да гневно рявкнул по-немецки, пишущий эти строки неграмотный разобрала. Потом сызнова заговорил Томас. Он произносил фразы не торопясь да явственно, равным образом ваш покорный слуга уловила соль правильнее согласно его тону, далеко не изо самих слов. Медленные, отчетливые, трепотня как смеялись на своем холодном презрении.

— Sehr gut, Fränzl, — неумолимо сказал Томас. — Еr ist tot. [86]


0.

«Нет таблеток». Должно быть, возлюбленная была держи грани отчаяния. В ту чудовищную ночь, чувствуя, который пахнет апельсином, равным образом отнюдь не имея перед рукой спасительных таблеток.

— Детей бы отдала, чтоб всего лишь нокаут поспать.

Дальше почти вырезанным с газеты равным образом вклеенным рецептом написано мелко-мелко, круглым счетом аюшки? мои старые зенки могут поразобрать лишь не без; через сильных очков:

ТЛ который раз пришел. Сказал, были проблемы на «La Rép». Кто-то изо нижний чин самую малость натворил. Сказал, Р.-К. самую малость видела. Принес таблетки.

Не сии ли таблетки те самые тридцатка стукко со повышенным содержанием морфина? В воздухообмен для ее молчание. А может, на воздухообмен бери кое-что положительно другое?


00.

Поль вернулся сквозь полчаса. Со чуть виноватым видом, свойственным человеку, ожидающему взбучки; ото него пахнуло пивом.

— Пришлось равным образом ми выпить, — извиняющимся тоном сказал он. — Глупо было бы работать равно смотреть, что всё-таки пьют.

К тому времени моя особа весь промокла равным образом кипела негодованием.

— Ну? — спросила я. — Что сие ради великое открытие?

Поль повел плечом.

— Может, равно нуль такого, — сказал дьявол раздумчиво. — Я бы… ну… далеко не спешил, проверил бы кое-что, загодя нежели тебя обнадеживать.

Я взглянула ему непосредственно во глаза:

— Поль Дезирэ Уриа! Я целую неугасимость ждала тебя перед дождем. Я торчала около сего вонючего кафе, выслеживая Дессанжа, благодаря тому что ась? твоя милость решил, что такое? да мы не без; тобой нечто в этом месте выведаем. Заметь, ваш покорнейший слуга ни разу безвыгодный пикнула, — тута возлюбленный саркастически сверху меня взглянул, только пишущий эти строки равным образом бровью невыгодный повела. — Воистину автор этих строк проявила святую кротость, — ужасающе сказала я. — Но буде твоя милость посмеешь хранить меня да ужотко на этой тьме, когда твоя милость возомнил, что…

— Откуда твоя милость знаешь, ась? мое блюдо кличка Дезирэ? — с прохладцей подняв щипанцы кверху, спросил Поль.

— Я знаю все, — сквозь черные очки сказала я.


01.

Не знаю, зачем было, когда-когда ты да я убежали. Через пару дней какой-то рыбник выловил во Луаре близ Курлэ организм старика Гюстава. Рыбы поуже потрудились надо ним. Никто безграмотный упоминал насчёт том, который сотворилось на «La Mauvaise Réputation», правда, братья Дюпрэ ходили сумрачные, в качестве кого никогда, да непривычная пир воцарилась кругом кафе. Ренетт отнюдь не вспоминала по части том, в чем дело? случилось, а я, с намерением симпатия никак не заподозрила, предлогом ваш покорный слуга самую малость видела, наврала, ась? сбежала вдогонку следовать Кассисом. Но единомышленница переменилась; стала мрачней, хоть недавно злей. Когда думала, аюшки? аз многогрешный безвыгодный вижу, испытывающе проводила пальцами себя согласно волосам, за лицу, как бы проверяя, однако ли получи месте. Несколько дней симпатия малограмотный ходила во школу, сошлавшись бери то, сколько болит живот.

Мать, по образу ни странно, ей потакала. Сидела надо нею, давала теплое питье, отчего-то тихонько втолковывала. Перетащила мебель Ренетт для себя на комнату, зачем ни в жизнь невыгодный иногда ни со мной, ни со Кассисом. Раз аз многогрешный видала, вроде родительница протянула ей двум таблетки; их Ренетт взяла далеко не сразу, всего только задним числом уговоров. Подсматривая по причине двери, автор уловила лоскуток их перешептываний, где, в духе ми показалось, мелькнуло вокабула «месячные». После таблеток Ренетт вовсе разболелась, однако ужас спешно оправилась, да сильнее насчёт фолиант речи неграмотный было.

В альбоме насчет сие бедно почто сказано. На одной с страниц по-под засохшим цветком календулы равно рецептом полынно-ячменного отвара источник пишет: «Р.-К. положительно поправилась». Но мы да соответственно сейте с утра до ночи роюсь во догадках. Что сие были вслед таблетки — сильное манна с нежелательной беременности? А может, те, в рассуждении которых матерь упоминает во своих записях? И малограмотный означает ли «ТЛ» — «Томас Лейбниц»?

По-моему, Кассис относительно чем-то догадывался, хотя возлюбленный больно погряз во своих заботах, насчет Ренетт наравне так сказать равно согласну забыл. Зубрил уроки, зачитывался журналами, шатался в соответствии с лесам из Полем, делал вид, мнимый нисколько безвыгодный произошло. Может, в целях него этак оно да было.

Раз моя особа попыталась от ним об этом заговорить.

— А почто такое? Нет, твоя милость скажи, что, на нежели дело?

Мы сидели со ним в самом верху Наблюдательного Пункта, уплетали хлеб, напачканный горчицей, равным образом читали «Машину времени». В в таком случае летига сие была моя самая любезная книжка, ваш покорный слуга перечитывала ее сверх конца. Кассис повернулся ко ми вместе с полным ртом, хотя зенки у него бегали.

— Ну, автор этих строк малограмотный знаю… — Я кропотливо подыскивала слова, следя после выражением его лица по-над жестким книжным переплетом. — В общем, аз многогрешный всего-навсего держи минутку задержалась, но… — Это несладко было обнаружить словами. В моем личном словаре безвыгодный было подходящих слов. — Они сделано стойком схватили Ренетт… — вследствие силу выдавила я. — Жан-Мари да эти. Они… они прижали ее для стене. Порвали блузку.

Этим профессия отнюдь не ограничилось, однако слов сыскать моя особа никак не смогла. Я попыталась сызнова изобразить вкус ужаса, вины, охватившее меня тогда; чувство, который сейчас, сию постой возникнет передо мной каста гнусная, ненужная ми тайна; же отчего-то на памяти целое было смутно, неясно, во вкусе закачаешься сне.

— Там был Гюстав, — продолжала я, невыгодный сдаваясь.

— И что? — буркнул Кассис не без; раздражением. — Что изо этого? Он безлетно после околачивался, бэу пьяница. Подумаешь, новость!

Но его шары старым порядком избегали мой взгляда, в таком случае приклеивались для странице, так метались, равно как сухие листья по-под ветром.

— Была драка… Кажется… — пришлось выколоть ми изо себя.

Я понимала, почто симпатия сего слышать неграмотный хочет, видела, сколько умышленно безграмотный поднимает получи меня глаз, притворяется, как бы читает, а лично всего лишь равно мечтает, чтоб моя особа заткнулась.

Молчание. В нем я вместе с ним равным образом схлестнулись — старший браток от его жизненным опытом да аз многогрешный от грузом увиденного.

— А безграмотный могло получиться, что…

И туточки он, рассвирепев, из блестящими с ярости равным образом страха глазами вскинулся получи меня:

— Что могло получиться?.. Черт побери, почто твоя милость несешь! — выплевывал дьявол слова. — Мало нагородила своими тайнами, проделками всякими, своими блестящими идеями? — Он нелегко дышал, надвинувшись в меня, моська дергалось. — Мало тебе только этого?

— Я безграмотный понимаю, в отношении нежели ты… — хоть сколько-нибудь ли никак не со слезами вырвалось у меня.

— Соображать надо, во что! — орал Кассис. — Положим, твоя милость несколько подозреваешь! Положим, знаешь, почему умер старина Гюстав. — Он помолчал, дай тебе посмотреть, во вкусе автор этих строк отреагирую, позже понизил бас предварительно хриплого шепота. — Положим, подозреваешь кого-то. Куда твоя милость от сим пойдешь? В полицию? К матери? В подгулял Иностранный легион?

Мне было чрезвычайно скверно, да мы держалась: со свойственной ми наглостью, безвыгодный мигая, пишущий эти строки глядела держи брата.

— Не можем наша сестра никому об этом сказать, — сказал Кассис еще положительно другим голосом. — Ни единой душе. Спросят, чей наша сестра знаем. С кем наш брат общаемся. И ежели признаемся, — спирт амором отвел взгляд, — разве пишущий сии строки когда-нибудь кому-нибудь что-нибудь…

Тут некто нечаянно смолк равно уткнулся на книгу. Даже жуть его неизвестно куда делся: для лице осталась образина усталого безразличия.

— Даже хорошо, что такое? я невыгодный взрослые, — добавил дьявол по-незнакомому холодно. — Известно, мальцы веки вечные всякое выдумывают. Что-то выискивают, вслед за кем-то шпионят, всякая такая ерунда. Понятно, пустое место их глубоко далеко не воспринимает. Мало ли который малолеткам на голову взбредет.

Я продолжала вглядываться для него во упор:

— А равно как а Гюстав?..

— Что со старика взять, — бросил Кассис, инстинктивно повторив фразы Томаса. — Шел, свалился во реку. Выпил лишнего. Не главный случай.

Меня начин трясти.

— Мы ни ложки невыгодный видели, — неизменно сказал Кассис. — Ни ты, ни я, ни Ренетт. Ничего никак не произошло, ясно?

Я мотнула головой:

— Нет. Я видела, видела!

Но Кассис, более никак не удостаивая меня взглядом, углубился во произнесение книги, отгородившись спасительным барьером художественной фантастики, вслед за которым храбро сражались морлоки да элои. И как много крата затем автор этих строк ни пыталась вступать в разговор из ним в рассуждении том, братик притворялся, якобы отнюдь не понимает, что до нежели речь, иначе говоря говорил, сколько сие до сей времени мои выдумки. Возможно, со временем дьявол хоть убедил себя, аюшки? во действительности сносно такого равно малограмотный было вовсе.

Дни шли из-за днями. Я извлекла невозвратимо апельсинный мешочек с материнской подушки, а вот и все апельсиновую корку с бочонка из анчоусами равно закопала постоянно сие на саду. У меня было чувство, что-то ми вовеки сие хлеще неграмотный понадобится.

«Проснулась на полдюжины утра, — пишет она, — в коренной раз следовать многие месяцы. Странно, весь об эту пору воспринимается иначе. Когда невыгодный спишь, окружающее в медленном темпе ото тебя отползает. Земля мнимый выскальзывает из-под ног. Воздух заряжен яркими, жалящими частицами. Кажется, дробь меня осталась позади, всего-навсего невыгодный помню, какая именно. Они глядят сверху меня приближенно хмуро. По-моему, боятся меня. Все, не считая Буаз. Эта малограмотный боится ничего. Хочется пердупердить ее, который таково протяжно невыгодный продлится».

В этом возлюбленная права. Не продлилось. Я поняла сие скоро затем рождения Нуазетт — моей Нуазетт, ёбаный но упрямой шельмы, что я. Теперь равным образом у нее четвертинка дочка, которую моя персона знаю всего в соответствии с фотографии. Она назвала ее Рêchе. [87] Я многократно спрашиваю себя, вроде они там, вдвоем, во этакий дали с родного дома. Вот круглым счетом но равно Нуазетт ввек смотрела возьми меня своими черными глазами. Вспоминая текущий взгляд, автор этих строк понимаю: симпатия свыше похожа для мою мать, нежели для меня.

Всего помощью пару дней затем танцев во «La Rép» ко нам заявился Рафаэль. Не кроме повода — ведь ли проступок купить, ведь ли до этих пор что, — хотя ты да я поняли, сколько ему надо. Кассис, конечно, вовек никак не признавался, а автор прочла сие во глазах Рен. Рафаэль хотел разведать, сколько я знаем. По-моему, спирт был встревожен; аж больше, нежели остальные, однако сие во всяком случае было его кафе, — вместе из тем симпатия для этому причастен. Может, что до чем-то догадывался. Может, кто такой ему рассказал. Как бы в таком случае ни было, Рафаэль топтался держи крыльце, что кот; мамаша открыла дверь, штифты у него забегали: стрельнули вовнутрь на родине из-за спину матери, опять-таки — для ней. После танцев положение на «La Mauvaise Réputation» идем худо. Я слыхала получи почте, на правах некоторый — кажется, Лизбет Женэ — рассказывал, как бы тама нынче — поплоше некуда, в чем дело? немцы ходят тама со своими шлюхами, в чем дело? приличного человека сейчас вслед за тем отнюдь не встретишь, равно уж на что сей поры ноль без палочки чистосердечно никак не связывал то, сколько было во ту ночь, со смертью Гюстава Бошана, подать голос об этом могли на любую минуту. Деревня очищать деревня, в этом месте никакая книга за семью печатями протяжно далеко не продержится.

В общем, родительница теплого, в качестве кого говорится, приема Рафаэлю безграмотный оказала. Может, боялась, что-то ты да я услышим разговор, как-никак визитер что-нибудь ради нее знал. Может, через болезни возлюбленная сделалась таковский грубой, а может, без затей эдакий у нее был ни разу колючий характер. Как бы так ни было, же вяще ко нам Рафаэль никак не приходил, правда, после неделю ни его, ни всех тех, кто именно был во ту нощь на «La Mauvaise Réputation», поуже неграмотный было на живых, круглым счетом что, возможно, попросту еще безвыгодный пришлось.

Мать всего только как-то раз упоминает по отношению его приходе:

Явился данный дурень Рафаэль. Как всегда, очень поздно. Сказал, аюшки? знает, идеже не запрещается навязнуть в зубах таблеток. Я сказала — чище малограмотный надо.

Больше безграмотный надо. И всегда тут. Если б другая сказала так, пишущий эти строки бы безграмотный поверила, однако Мирабель Дартижан была отнюдь не такая, вроде все. Сказала «не надо» — да точка. Насколько автор этих строк знаю, пуще морфия возлюбленная невыгодный принимала, хотя, возможно, равным образом сие равно как ради того, сколько произошло потом, а никак не вследствие усилию воли. Правда, от апельсинами днесь было покончено. Мне кажется, ась? со тех пор ми пусть даже расхотелось занимать их во рот.

Часть пятая

торжество урожая


0.

Я сделано говорила, что-нибудь многое с написанного ею, целые куски на альбоме, было чистой выдумкой, переплетшейся вместе с правдой, во вкусе ловчила не без; кольями изгороди, уже больше запутанной дурацким ее шифром, ее скрещивающимися равным образом перекрещивающимися строками, искаженными да перевернутыми словами, равно разматывание каждого сталкивало мою волю не без; ее без принуждения про извлечения спрятанного смысла.

«Сегодня ходила для реке. Видела женщину, запускавшую воздушного ехидна с фанеры равно канистр из-под масла. Никогда бы безвыгодный подумала, почто такая штукенция может взлететь. Громадная, что танк, все разукрашенная да цепь на развевающихся лентах. Я думала…» — во этом месте ряд слов исчезли подина пятном оливкового масла, растворившим чернила получай бумаге на темно-лиловое месиво, — «…но возлюбленная скакнула получай перекладину равным образом взмыла во воздух. Сначала мы ее безвыгодный признала, только по-моему, ведь сие Минетт, хотя…» — больше крупное знак покрыло около всегда остальное, только кое-какие фразы до данный поры проглядывают. Одно изо них — «красиво». В начале абзаца сверх размашисто написано обычным ее почерком: «туда-сюда».

Ниже какой-то хипповый схематичный рисунок, кой позволительно трактовать равно эдак да сяк, а что ни говори более что ли сверху человечка изо палочек, стоящего возьми свастике.

Впрочем, сие безвыгодный важно. Важно, ась? сие невыгодный барышня не без; воздушным змеем. Даже ссылка имени Минетт ничто безграмотный объясняет; единственная Минетт, которую я знали, приходилась дальней родственницей отцу, равно считали ее, податливо говоря, «странной»; симпатия звала своих многочисленных кошек «мои малютки» равно давала в людях котятам грудь, нимало безвыгодный смущаясь обнажать свою безобразную, обвислую плоть.

Я рассказываю об этом, чтоб вас поняли. У матери на альбоме каких только лишь никак не было небылиц, историй по отношению встречах со сыздавна умершими людьми, выдаваемых следовать выдумка снов, всяческого вымысла — ненастные дни, обращенные на ясные; несуществующая собака-сторож; разговоры, которых отнюдь не было равным образом во помине, кое-кто хватит нудные; лобызание одному черту известно отколь взявшейся подруги. Иногда сермяга перемешивалась со вымыслом что-то около искусно, почто аж ваш покорнейший слуга сделано терялась, идеже истина, идеже ложь. Притом до сей времени сие минуя видимых причин. Возможно, сие были симптомы ее болезни тож фрукт наркотических галлюцинаций. Я невыгодный уверена, зачем кляссер суммарно предназначался в целях чьих-то глаз, за вычетом ее собственных. Да равно мемуарами сие никак не назовешь. Местами почти что дневник, так постоянно но невыгодный дневник; абсентеизм четкой последовательности лишает увраж всякой логики равным образом делает никчемным. Вероятно, не в чем дело? иное почему ми пришлось возиться столько времени, ради напоследках понять, который вот поэтому и есть передо мной, разобрать лейтмотив ее поступков да то, какие чудовищные параллели обнаружились не без; моей жизнью. Иногда кое-как различимы фразы, втиснутые мелкими каракулями в кругу строк всяких рецептов. Возможно, возлюбленная сие делала намеренно. Чтоб по-под финал весь осталось только лишь в обществе нами двумя. Из любви ко мне.

Варенье изо зеленых помидоров. Порезать яйца кусочками, в качестве кого яблоки, взвесить. Сложить на миску — кило сахара держи кило помидоров. Снова ноне проснулась на три утра, пошла выслеживать таблетки. Снова забыла, аюшки? их сейчас безграмотный осталось. Потом рассыропить нате огне сахарный песок — чтоб далеко не подгорел, добавить, разве нужно, 0 стакана воды — промешать деревянной ложкой. В голове в точности сверло, ась? разве вступить в брак для Рафаэлю, дьявол найдет, у кого достать. Ни следовать что-то отнюдь не пойду вяще для немцам задним числом того, в чем дело? случилось, скорее умереть. Потом присчитать яйца равным образом сверху медленном огне доучить поперед кипения, неизменно мешая ложкой. Снимать промежуток времени ото времени пену шумовкой. Иногда кажется, литоринх полегче умереть. По крайней мере, безграмотный требуется заботиться, проснусь либо — либо нет, ха-ха! Все мысли насчёт детях. Боюсь, у Красотки Иоланды завелась грибковая плесень. Надо найти равным образом изъять зараженные корни, безвыгодный в таком случае распространится возьми безвыездно дерево. Оставить бушевать в медленном огне часа два, может, малость меньше. Если малый варенья липнет для блюдечку, получается готово. Я этак зла для себя, получи и распишись него, получай них. Больше общем бери себя. Когда данный дурик Рафаэль рассказывал, приходилось до самого краски шамать губы, чтоб себя неграмотный выдать. По-моему, возлюбленный далеко не заметил. Сказала, поуже весь знаю, который девчонки бессменно влипают во историю, что-то никаких последствий. Кажется, спирт успокоился, а если спирт ушел, автор взяла большущий бердыш да весь колола, колола валежник предварительно изнеможения, представляя, аюшки? рублю его получи куски.

Сами видите, покупать что-то для чему у нее нелегко. Только представив себе, ась? сие было из-за время, позволено отчего-то понять. И конечно, относительно нежели был беседа от Рафаэлем, симпатия никак не сообщает. Могу просто-напросто представить, сколько симпатия был напуган, аюшки? приняла симпатия его вместе с каменным, бесстрастным видом; ась? дьявол чувствовал себя виноватым. Ведь спирт был принципал кафе. Но матерь ничто ему лишнего малограмотный сказала. Соврав, ась? знает, возлюбленная защищала себя, выставив прикрытие напротив его ненужных расспросов. Наверно, отрезала: Рен ни на чьей помощи безграмотный нуждается. Да равным образом который такого произошло? Вперед полноте осмотрительней. Слава Богу, уже счастливо отделались.

Т. сказал, дьявол туточки ни быть чем. А Рафаэль говорит, в чем дело? оный был рядом да пальцем отнюдь не пошевелил. В конце концов немцы — его приятели. Возможно, они заплатили равно вслед за Рен, на правах следовать тех женщин, что-нибудь Т. привез из собою изо города.

Нас сбило не без; толку то, что-нибудь симпатия от нами ни разу неграмотный обмолвилась касательно случившемся. Может, прямо-таки безвыгодный знала, наравне сказать, — питая крайнее омерзение ко всему, что-нибудь было связано со физической в обход жизни, — а может, считала, почто скорее об этом общий невыгодный упоминать. Но альбомец отразил ее разгоравшийся гнев, ее ярость, ее мысли об мести. «Так бы изрубила его общей сложности в куски», — пишет она. Когда впервинку прочла, пишущий эти строки была уверена, что такое? сие возлюбленная об Рафаэле, да в настоящее время сделано сомневаюсь. Мощь ее ненависти говорит что до чем-то паче глубоком, больше темном. Возможно, касательно предательстве. Или в рассуждении поруганной любви.

«Руки у него нежней, нежели мы думала, — пишет симпатия лещадь рецептом лодка от яблочным соусом. — Он возьми наружность экой молоденький, а зенки безошибочно множество на серенький день. Я думала, какая мерзость, думала, возненавижу его, так столько на нем ласки. Хоть равно немец. Ну далеко не спятила ли я, дьяволом верила его словам? Я но очень его старше. Хотя да никак не такая литоринх старая. Может, самая пора».

На этом отметка обрывается, в качестве кого лже- мамаша устыдилась собственной смелости, хотя теперь, рано или поздно знаю, идеже искать, ваш покорнейший слуга нахожу отголоски во все концы во альбоме. Отдельные слова, фразы, прерванные рецептом тож пометками, зачем совершить соответственно саду, зашифрованные аж ото самой себя. И сии стихи:


кюве сладостный,
по образу на спелой
дыне…

Долгое времена ваш покорный слуга считала сие игрой воображения, наравне многое с того, ась? встречается во ее альбоме. Нет, далеко не могло состоять у моей матери любовника. Нежность была ей всецело безграмотный свойственна. Она была неприступна, в духе крепость, до этого времени ее чувства изливались на кулинарии, создании бесподобного lentilles cuisinees, [88] восхитительного crême brûlee. [89]

Я равно порассудить безграмотный могла, что такое? снедать хотя бы бы доза правды во этих, безграмотный вяжущихся из ней фантазиях. Передо мной вставало ее лицо: раздражительно поджатые губы, сии упрямые скулы, волосы, туго стянутые узлом бери затылке, — пусть даже регесты ради женщину со воздушным змеем казалась сильнее правдоподобной.

И безвыездно но принять за чистую монету пришлось. Может, сие Поль заставил меня варить иначе. Может, потому, ась? аз многогрешный один раз поймала себя бери том, сколько стою под зеркалом: во красной шали получи и распишись голове, на игриво свисавших сережках, подаренных ко дню рождения, — инам Писташ, в жизни не накануне безграмотный надеванный. Помилуйте, ми шестьдесят пять. Пора бы соображать. Но однако а самую малость питаться такое во его взгляде, эпизодически возлюбленный получи меня смотрит, благодаря чего мое старушечье внутренность начинает бухать, на правах трактор. Это отнюдь не в таком случае отчаянное, сумасшедшее чувство, которое ваш покорный слуга испытывала ко Томасу. Даже безграмотный в таком случае чувствование временной передышки, которым меня одарил Эрве. Нет, сверху этот единовременно — совершенно по-другому: сие вчувствование покоя. Так бывает, коли готовишь кое-что равно стало попросту кристально — отлично взбившееся суфле, безошибочный sauce hollandaise. [90]

Это ощущение говорит мне, ась? любая девица может состоять красавицей во глазах мужчины, тот или другой ее любит.

Я стала преддверие сном загрязнять цыпки равно физиомордия кремом, а раз как-то присест вытащила старую помаду, растрескавшуюся равным образом комковатую, равно крошечку подкрасила губы, только после этого но виновато равным образом покаянно принялась стирать. Что это? Зачем? После шестидесяти пяти нетрудно нельзя в отношении таком да думать. Но в качестве кого бы ни был суров мои духовный голос, некто меня безвыгодный убедил. Я расчесываю волосья вместе с большей тщательностью, нежели прежде, равно скрепляю их сзаду черепаховым гребнем. Старую дуру уж никак не исправить, неуступчиво твержу аз многогрешный себе.

А чай моя родительница была планирование для тридцатка моложе.

Теперь моя особа гляжу получи и распишись ее фотографию, равным образом нет слов ми хоть сколько-нибудь тает. Смешанные чувства, которые наполняли меня столько лет, смешение горечи равно вины, рассеялись настолько, который сегодня моя персона вижу, фундаментально вижу, ее лицо. Вот одна Мирабель Дартижан: сжатые рот держи исхудалом лице, шерсть со экий безжалостной насильно стянуты сзади, ась? очень смотреть. Чего боялась она, каста вековуха женщина, глядящая сверху меня вместе с фотографии? Женщина во альбоме — другая, томящаяся, сочиняющая стихи, смеющаяся да негодующая по-под своей маской, от времени до времени игривая, по временам холодно-безжалостная на своих видениях. Я вижу ее весть отчетливо: ей блистает своим отсутствием равным образом сорока, кудряшки всего только чуть-чуть тронуты сединой, черные глазищи до сего поры безграмотный утратили нестандартный блеск. Бесконечные годы труда малограмотный сломили ее, у нее старым порядком крепкие да сильные руки. И груди ее также пока что упруга почти безжалостными, невообразимо серыми передниками, да иным часом возлюбленная рассматривает во зеркале гардероба свое обнаженное тело, представляя, сколько впереди долгая равным образом безрадостная вдовья жизнь, неизбежная старость, равным образом спадают не без; нее остатки молодости, равно жизнь мешковатыми складками провисает у бедер, да метко выпирают бренные останки равно коленки. Так немножко ми осталось времени, говорит себя буква женщина. Я под слышу ее бас со страниц ее альбома. Так бедно осталось.

И кто такой а явится позже бесконечных ожиданий? Старик Лекос со слезящимися ревматичными глазками? Или Альфонс Фенуй, или — или Жан-Пьер Трюриан? Втайне симпатия мечтает по части незнакомце со вкрадчивым голосом. Рисует его на своем воображении, того, кто такой через ее нынешнюю внешний вид разглядит то, сколько у нее внутри.

Конечно, ми негде узнать, что-то возлюбленная чувствовала, только моя персона стала для ней ближе, нежели когда-либо, так близко, почто приблизительно слышу из иссохших страничек альбома ее голос, который-нибудь ожесточенно силится закамуфлировать вслед за внешней холодностью секрет — женщину, полную страшный равно отчаяния.

Вы понимаете, сие прямо-таки мои домыслы. Никогда начистую возлюбленная безграмотный называла его имени. Я ажно безграмотный могу утверждать, что такое? у нее был любовник, безграмотный говоря ранее что до том, аюшки? сие — Томас Лейбниц. Но отчего-то подсказывает мне, сколько так например на деталях моя персона могу равным образом ошибаться, же во главном моя особа права. Это был в силах существовать который угодно, убеждаю моя особа себя. А двигатель ми из-под руки твердит, сколько им был в силах бытовать Томас, равно свыше никто. Возможно, моя особа несравненно сильней похожа получи нее, нежели ми бы хотелось. Возможно, возлюбленная сие знала равно завещала ми кляссер с открытыми глазами пользу кого того, чтоб рисковать одарить ми сие понять.

Возможно также, что такое? сие ее старание нассать финал войне посреди нами.


0.

После танцев на «La Mauvaise Réputation» да мы со тобой далеко не видели Томаса приблизительно двум недели. Частично через матери — ополоумевшей через бессонницы равно мигреней, — наполовину потому, который наш брат почувствовали: несколько изменилось. Почувствовали автор сих строк все: равным образом Кассис, в соответствии с лопухи ушедший во приманка комиксы; да Рен во новом с целью нее глухом молчании; равно аж я. Ах, вроде наш брат кроме него тосковали! Все трое. Любовь такая штука, ее безвыгодный выключишь, в качестве кого водопроводный кран, равным образом пишущий сии строки ранее старались, первый попавшийся по-своему, выгородить его поступок, его подстрекательство.

Но суть старого Гюстава Бошана витал приблизительно во глубинах, похоже грозной тени морского чудовища. На во всех отношениях лежала сия печать. Мы водились не без; Полем в эту пору только почто не круглым счетом же, на правах было предварительно Томаса, хотя зрелище наши были какие-то безрадостные, перед нарочитым весельем пишущий сии строки пытались сохранить в тайне полное лишение интереса. Мы плавали во реке, бегали по части лесам, лазали в соответствии с деревьям не без; большей прытью, нежели раньше, так возле этом нормально понимали, аюшки? от болью равно щемящим нетерпением ждем появления Томаса. По-моему, нам во всех отношениях казалось пусть даже тогда, в чем дело? дьявол появится — равно по сию пору изменится ко лучшему.

Уж я-то аккуратно думала прямо так. Он был век таковой начальственный на себе, таковский надменно-независимый. Он совершенно стоял у меня прежде глазами со свисавшей в лоне губ сигаретой, во крошечку сдвинутой отступать пилотке, гелиос играет на глазах, да солнечная ухмылка озаряет лицо. Все вкруг озаряет.

Вот пришел равным образом пролетел четверг, а Томас безвыгодный появился. Кассис высматривал его на школе, же ни во одном с привычных мест Томаса отнюдь не было видно. Хауэр, Шварц да Хейнеман тоже, на правах ни странно, пропали, что как избегали встреч. Пришел равно пролетел другой породы четверг. Мы притворялись, примерно синь порох далеко не происходит, невыгодный упоминали пусть даже его имени во разговорах побратанец из другом, хотя, возможно, шептали его во своих снах, проживая бытие безо него равно делая вид, лже- нам целиком безразлично, будущее покажет ты да я его до этих пор иначе нет. Я в настоящий момент вполне помешалась бери своей охоте ради Матерой. Проверяла расставленные ловушки малость ли безвыгодный за двадцать крата на день, с головы в один из дней ставя новые. Воровала еду изо погреба, чтоб кухарничать ей свежую, вкусную приманку. Заплывала для Сокровищному Камню равным образом сидела после этого до второго пришествия от удочкой, следя из-за изящным излетом лески, запущенной во воду, прислушивалась для звукам реки у ног.

Рафаэль опять явился для матери. Дела во гриль-кафе шли плохо. Кто-то вывел красной краской получи и распишись тыльной стене «НЕМЕЦКИЙ ПОСОБНИК»; раз как-то в ночь неизвестно кто закидал камнями окна, беспричинно зачем их пришлось заколотить. Я по поводу двери подслушивала: возлюбленный говорил тревожным негромкий матери:

— Я шелковица ни быть чем, Мирабель. Прошу тебя, поверь. Я безграмотный виноват.

Моя мамаша чрез щебенка буркнула кое-что уклончиво.

— Не был в силах а моя особа грызться не без; немцами, — сказал Рафаэль. — Я вынужден вертеться от ними равно как со всякими клиентами. Не сам автор такой.

Мать безразлично повела плечами:

— В нашей деревне — один.

— И сие говоришь ты? Сама, было дело, попользовалась всласть.

Мать надвинулась держи него. Рафаэль в пожарном порядке отступил, загремели тарелки держи комоде.

— Заткнись, дурак! — едва-едва слышно, от яростью прошипела мать. — Кончено из этим, понял? Баста! И кабы пишущий эти строки узнаю, аюшки? твоя милость взять хоть одной энергичный душе…

Физиономия у Рафаэля побелела с страха, хотя дьявол до этих пор хорохорился.

— Не смей называть меня дураком! — лепетал некто дрожащим голосом.

— Ты равно снедать дурак, а стрефил твоя — шлюха! — оглушительно рявкнула мать. — Ты, Рафаэль Криспэн, юродивец равным образом трус, равно нам обоим сие известно.

Она круглым счетом невдалеке подступила ко нему, что такое? об эту пору загородила ото меня его лицо, так следовательно было, сколько симпатия выставил вперед, так сказать обороняясь, руки.

— Если твоя милость сиречь вновь кто именно сболтнет чего, берегитесь. Если мои детишки при помощи тебя что-нибудь прослышат, — ее дыхание, вроде шелест сухих листьев на летней кухне, — прибью! — насилу слышно проговорила мать.

И Рафаэль, подобает быть, понял, что-то возлюбленная никак не шутит, благодаря этому что, эпизодически вышел, ряшка у него было белое, наравне молоко, а рычаги где-то усильно тряслись, что такое? ему пришлось вставить их на карманы.

— Прибью всякого подонка, кто такой достанет обдавать грязью моих детей! — проорала стрефил потом Рафаэлю, равно оный ажно вздрогнул, будто бы пустословие матери его обожгли. — Прибью мерзавцев! — по новой выкрикнула мать, хоть Рафаэль был поуже под у самых ворот равным образом пусть даже что есть силы припустил, вжав голову во плечи, вроде лещадь сильным ветром.

Потом сии сотрясение воздуха покамест невыгодный однова вернутся ко нам бумерангом.


Весь воскресенье стих у нее было тех же щей да пожиже влей некуда. Даже Поль схлопотал у нее получай орехи, эпизодически зашел ради Кассисом призвать его погулять. После прихода Рафаэля мать, втихомолку вскипая сильней да сильней, нежданно-негаданно от ёбаный яростью набросилась для Поля, почто возлюбленный застыл пизда ней, моргая, и, несамостоятельно шевеля губами, бормотал, осекаясь из испугу:

— П-п-прос-стит-тте… П-п-ро…

— Кретин, басить неграмотный можешь по-человечески! — чудно взвизгнула моя мать.

И здесь ми показалось, который в минута кроткие шары Поля вспыхнули неистовым огнем. Он повернулся и, ни пустословие далеко не говоря, кинулся бегать во сторону Луары; издалека долетали странные, воющие, отчаянно-заливистые звуки.

— Скатертью дорога! — крикнула моя мама ему вдогонку, захлопывая дверь.

— Зря твоя милость таково ему сказала, — не май месяц бросила ваш покорный слуга ей. — Поль малограмотный виноват, который заикается.

Моя матерь взглянула получай меня тусклыми, на правах агаты, глазами.

— Ты ему подо стать, — сказала возлюбленная глухо. — Если избирать в лоне мной да фашистом, выберешь фашиста.


0.

Вскоре затем сего стали вставать письма. Три письма, нацарапанные сверху тонкой бумаге во синюю линейку, просунутые около дверь. Я застала ее во оный момент, когда-никогда возлюбленная поднимала не без; пола одно. Быстро сунула во ширма передника, прикрикнула для меня, чтоб шла во кухню: нет смысла глазеть, получи и распишись мыло, начинать мойся равно как следует. Что-то на ее голосе заставило меня вспомять для апельсинный мешочек, равным образом автор без дальних разговоров испарилась, да относительно весточка безграмотный забыла, равным образом после, при случае обнаружила его, прилепленное во альбоме посредь рецептом boudin noir [91] равно вырезкой изо журнала для то, на правах долой пятна гуталина, моя особа мгновенно его узнала.

«Нам извесна пра всякие ваши дила, — было на низком уровне выведено мелким почерком, — я ради вами слидим я знаим что-нибудь вытворять не без; пасобниками». Под сим приписано объемисто красным карандашом: «Сперва выучись писать, ха-ха!» — же стихи такие крупные, такие красные, так сказать матушка адски старалась сохранить в тайне ради ними свою тревогу. Нам, понятно, симпатия отроду насчет сии писульки отнюдь не говорила, а в настоящий момент задним ровно по автор понимаю, аюшки? внезапные перемены во ее настроении в полном смысле слова могли проясняться их появлением. Из другой книга явствовало, что такое? составитель в некоторой степени знает насчет наши встречи не без; Томасом.

Мы видили тваих рибят вместе с ним в такой мере што ни отмажишься. Мы видим тибя насквось. Думаиш умней всех а самочки передним местом думает нимецкая а мелкота тваи прадаются немцам. Чтоп твоя милость знала.

Кто бы сие был способным быть? Правда, написано было невероятно безграмотно, так кто именно то-то и есть писал, согласно безграмотности неграмотный определишь. Моя матка сделалась ныне снова чудней, нежели прежде, общий дата торчала одна во доме после закрытыми дверями, подозрительно, аккуратно одержимая, вглядываясь на проходящих мимо.

Третье письмишко самое отвратительное. По-моему, в большинстве случаев писем никак не было, хотя, возможно, симпатия прямо их позднее невыгодный сохраняла; да всегда же, думаю, сие было последнее.

Нет тибе попщады фашиская передним местом думает равным образом детьми твоим. Нибось ни знаиш аюшки? ани прадают нас немцам. Спрасика аткуда у них вещички. Ани прячут их во адном взвевать на лису. Бирут с малаво каторова завут кажись Либнис. Твоево друшка. И да мы со тобой тваи друшки.

В ту а нокаут один человек вывел наружи для нашей двери красным «П», а для стене курятника «ФАШИСКАЯ ШЛЮХА». Правда, да мы из тобой всё-таки сие туточки а закрасили, чтоб десятая спица неграмотный увидал. Октябрь тянулся дальше.


0.

В ту Никс автор сих строк со Полем шапочный разбор возвратились ко дворам с «La Mauvaise Réputation». Дождь прекратился, да всегда покамест было вяло — в таком случае ли ночи стали холодней, так ли пишущий эти строки стала мерзлявей, нежели прежде, — у меня испортилось настроение, по сию пору меня раздражало. Я распалялась, а Поль тем временем, казалось, становился безвыездно спокойней да спокойней, да да мы не без; тобой поглядывали облачно союзник для дружку, возьми поторапливайся выдыхая клубами мел парок.

— Девочка эта, — едва произнес Поль втихую равно раздумчиво, в духе бы разговаривая вместе с самим собой. — Пожалуй в чем дело? девчонка совсем, а?

Я взвилась с этой сполна неграмотный ко месту брошенной фразы.

— Господи, в настоящее время девчонка! Я-то думала, пишущий сии строки ищем, в духе спихнуть через Дессанжа равным образом его вонючего фургона, а твоя милость сверху девочек заришься!

Поль равно как как равно безграмотный слыхал.

— Сидела вместе с ним, — медлительно сказал он. — Видная. Красное платье, высокие каблуки. Ее равным образом у фургона не раз видать.

Действительно, моя особа вспомнила, убирать такая.

В памяти забрезжили на толстый красной помаде губы, плоская черная прядь. Часто приезжает для Люку. Городская.

— Ну да что?

— Дочка Луи Рамондэна. Пару планирование взад перебралась на Анже, вместе с этой, из Симоной, вместе с мамашей своей, затем их развода. Ну истинно твоя милость знаешь. — Он кивнул, как бы мнимый автор этих строк безвыгодный фыркнула ему на ответ, а окей ответила. — Сима опять двадцать пять перед своей девичьей фамилией живет, Трюриан. Девчонке теперь, надлежит быть, полет четырнадцать-пятнадцать.

— И что?

Я как и прежде далеко не могла побеждать во толк, из каких мест этакий интерес. Вынула ключ, вставила во замок.

— Ну да, думаю, пятнадцать, отнюдь не больше, — сызнова произнес Поль во своей замедленной, задумчивой манере.

— Замечательно, — нелицеприятно сказала я. — Рада, что-нибудь подыскал себя сверху вечер развлечение. Жаль, никак не спросил, экий у нее размер ноги, уже об этом бы тебе согласно правилам поразмыслить никак не мешало б.

Поль взглянул бери меня со ленивой ухмылкой:

— Ревнуешь, значит!

— Вот еще! — возмутилась я. — Просто хватает тебе выше- половик унижать ножищами, запачканный архаический развратник!

— Ну, автор подумал… — протянул Поль.

— Наконец-то!

— Я подумал, может, Луи, дьявол все же у нас gendarme по сию пору ж таки, может, ему безграмотный безвыездно равно, ась? его дочка во домашние пятнадцать, а так равно четырнадцать, гуляет от мужчиной, притом женатым, согласно имени Люк Дессанж. — Тут дьявол бросил сверху меня насмешливо-победный взгляд. — Правда, сейчас сделано многое неграмотный так, как бы когда-когда да мы из тобой вместе с тобой были молодые, а спирт отец, ко тому а полицейский…

— Поль! — взвизгнула я.

— Еще равно сигаретки сии покуривает, — добавил Поль тем а задумчивым тоном. — Те, какие раньше водились на джаз-клубах.

Я во восхищении смотрела получай него:

— Поль, твоя милость а почти что детектив! Он несложно потупился.

— Да так, порасспросил жители малость. Решил, спозаранку иначе говоря шапочный разбор что-нибудь безусловно попадется. — Помолчав, добавил: — Потому крохотку да задержался. Не знал, получится иначе недостает увещать Луи подойти, самому взглянуть.

Я опешила:

— Так твоя милость приводил Луи? Это ноне пишущий эти строки ждала снаружи? Поль кивнул.

— Соврал, мнимый у меня во баре кошелек стянули. Чтоб стрела-змея несомненно клюнул. — Очередная пауза. — Дочка в духе раз в год по обещанию от Дессанжем целовалась, — пояснил он. — Оно даже если ко лучшему.

— Поль, — патетично сказала я, — можешь во моем доме грязными ногами по малой мере весь ковры истоптать. Даю тебе полную свободу.

— Тебя б ваш покорный слуга самое лучшее потоптал, — сказал Поль со дурацкой ухмылкой.

— Старый пошляк!


0.

На нижеуказанный день, нет-нет да и Люк заявился во особый фургон, Луи сделано его поджидал. Gendarme был быть полной форме, его естественным путем маловыразительная, улыбающаяся рожа в эту пору носила слово на военную ногу непроницаемое. В траве у фургона лежало что-то, объединение виду напоминавшее детскую каталку.

— Ну вот, сегодня гляди, — сказал ми стоявший у окна Поль.

Я отошла со своего поста у кухонной плиты, идеже ранее начинал вскипать кофе.

— А неужели ступай сюда! — повторил Поль.

Окно было отдаленно приоткрыто, равно до самого меня долетел прокатившийся чрез полина букет туманной мглы вместе с Луары. Такой а обычный поперед боли, что зловоние тлеющей листвы.

— Нé là! [92]

Отчетливо прозвучал звук Люка, возлюбленный шел вместе с небрежной раскованностью человека, убежденного, в чем дело? неотразим. Луи Рамондэн минуя особого выражения смотрел сверху него.

— Что сие возлюбленный от с лица принес? — тихонько спросила ваш покорнейший слуга Поля, указав глазами держи непонятную штуку на траве. Поль усмехнулся: — Ты гляди, гляди!

— Эй, в качестве кого дела? — Люк сунул руку на карман, нащупывая ключи. — Что, поесть невтерпеж, hein? [93] Давно тута торчишь?

Луи в молчании смотрел получай него.

— Тогда слушай, что-нибудь могу предложить! — Люк изобразил тароватый жест. — Есть блины, пальцы по-деревенски, яишенка да bacon à l"anglaise. Le breakfast Dessanges. [94] Плюс для тому мои самый черный, наикрепчайший café noirissime, [95] ведь, что пишущий эти строки понимаю, ноченька тебе выдалась крутая. — Он засмеялся. — Что было-то, а? Переполох на церковной лавке? Кто-то совратил местную овечку? Или симпатия кого-то?

Луи старым порядком молчал. Стоял безвыгодный шелохнувшись, равно как ненастоящий полицейский, положив руку получай рукоятку похожей получи и распишись каталку штуки.

Люк пожал плечами да открыл дверцу фургона.

— Надеюсь, задним числом «Завтрака у Дессанжа» твоя милость станешь разговорчивей.

Пару минут Люк в наших глазах откидывал тент да развешивал всякие висюльки, рекламировавшие его подневный ассортимент. Луи, что бы сего неграмотный замечая, продолжал вроде бревно торчать у фургона. Поглядывая держи ожидавшего полицейского, Люк посреди делом напевал черт знает что веселенькое. Потом автор этих строк услышала музыку включенного радио.

— Чего симпатия ждет? — с нетерпением спросила я. — Почему возлюбленный совершенно промежуток времени молчит?

Поль усмехнулся:

— Ты его малограмотный подгоняй. Эти Рамондэны веки вечные никак не торопятся запрягать, а литоринх разве тронутся…

Луи простоял круглым счетом аж цифра минут. Люк, невзирая получи и распишись свою веселость, был еще серия озадачен равно оставил попытки увязать разговор. Стал давать втык тарелки чтобы блинов; бумажная шапочка, съехав со лба, быстро притулилась сверху затылке. И тута к концу Луи тронулся вместе с места. Недалеко; зашел со своей каталкой вслед фура равно исчез с нашего полина зрения.

— Да что-нибудь сие следовать фиговина, на самом деле? — недоумевала я.

— Гидравлический домкрат, — сказал Поль, все еще ухмыляясь.

На наших глазах повозка стал ахти долго накреняться вперед. Сначала насилу-насилу заметно, равным образом сразу — неожиданно резко осел, заставив Дессанжа шибче хорька быть уволенным изо своего камбуза. Лицо у него было зло да разом испуганное — впервой не без; момента, как бы им был затеян оный гадкий спектакль, получи него посягнули, равным образом ажитация возьми его физиономии ахти меня порадовало.

— Какого хрена, почто из-за дела? — изумленно заорал симпатия Рамондэну. — Ты что?

Молчание. Фургон покамест накренился, слегка. Мы из Полем, вытянув шеи, скопидомно следили после происходящим.

Люк как на пожар оглядел фургончик — безграмотный повредился ли. Навес вкривь повис, хозяйка хлебница набекрень осела, что жильё в песке. На лице Люка вновь появилось сосредоточенное речение равным образом вслед за тем — подобный резкий суждение игрока, у кого далеко не всего лишь тузы на рукаве, но, пожалуй, равным образом весь колода.

— Да уж, твоя милость меня напугал, — сказал Люк задорно да вроде ни на нежели невыгодный бывало. — Ей-ей, шелом напутал. Можно сказать, ошарашил.

Ответа через Луи отнюдь не последовало, же нам показалось, сколько фургончик накренился еще. Поль обнаружил, в чем дело? изо окна спальни вернее следовательно кузов сзади, да пишущий сии строки перешли туда. Голоса во холодном воздухе утра были слышны так например равно тихо, однако совсем отчетливо.

— Ну будет, старина, — сказал Люк об эту пору воочью озабоченно. — Шутки во сторону, ладно? Ставь сарай обратно, да мы тебя обслужу согласно высшему разряду. Отпущу фриштык нате дом.

Луи взглянул возьми Люка и, улыбаясь, ответил:

— Всенепременно, сударь!

Но фура по сию пору а чуть двинулся вперед. Люк метнулся, личиной хотел придержать.

— На вашем месте, сударь, ваш покорный слуга бы поостерегся, — галантерейно сказал Луи. — По-моему, сие небезопасно.

Фургон снова накренился.

— Что следовать дурацкие игры? — заново на голосе Люка зазвучали злые нотки.

Луи улыбнулся.

— Ох, равно ветреная выдалась ночь, сударь, — сказал дьявол кротко, во стоит на повестке дня крата нажимая получай домкрат, примостившийся у его ног. — Столько деревьев у реки шквал повалил.

Лицо Люка напряглось. Ярость исказила его, воротила тряслась, по образу у бойцового петуха. Люк получи лицо был повыше Луи, же в открытую малограмотный таковой крепкий. Невысокий, невысокий Луи, круглый на своего двоюродного деда Гийерма, невыгодный однова на своей жизни ввязывался во драку. И главным образом не зачем иное благодаря чего стал полицейским. Люк есть ко нему шаг.

— Немедленно убери от сего места принадлежащий домкрат, — сказал возлюбленный шепотом да не без; угрозой на голосе.

Луи улыбнулся:

— Всенепременно, сударь! Как прикажете! Дальше всё-таки происходило, вроде близ замедленной киносъемке. Фургон-закусочная, через силу державшийся возьми самом краю, качнулся назад, просто-напросто только лишь лишился опоры. Грянул грохот, эдак как бы по сию пору содержание камбуза — тарелки, стаканы, столовые приборы, кастрюльки — в одно мгновение ухнуло не без; прежних мест на антагонистический румб фургона, фонтаном взметнулись черепки. Фургон продолжал потихоньку равным образом вкривь соскальзывать отступать объединение инерции равно увлекаемый тяжестью переместившегося груза. На морг показалось, в чем дело? возлюбленный выровняется. Но возлюбленный медленно, словно бы задумчиво, накренился равным образом шмякнулся вкривь во траву вместе с такого склада силой, что-то отечественный здание вздрогнул, а чашки получи кухонном столе внизу зазвенели так, почто было слышно не без; нашего наблюдательного пункта во спальне.

Несколько секунд что другой стояли, смотря побратим сверху друга. Луи от сочувственной равным образом участливой миной, Люк — ошалело равно со вскипающей яростью. Фургон-закусочная лежал на высокой траве в боку, да во его глубинах полегоньку затихали звякающие звуки крушения.

— Оп-па! — сказал Луи.

Люк яро бросился получи и распишись него. На время они слились во моих подслеповатых глазах во одно пятно, таково борзо мелькали их руки, их кулаки. Но гляди ужак Люк сидел во траве, прикрыв руками лицо, а Луи инда из неким сочувствием держи лице помогал ему подняться.

— Батюшки, согласен зачем а сие со вами! Прямо как бы неподвижность экий нашел. Это ото потрясения; бывает. Не переживайте.

Люк, задыхаясь через ярости, говорил: — Ты… зашибленный хренов… хоть… соображаешь, что… натворил?

Я еле-еле разобрала, зачем спирт сказал; дьявол так же неграмотный отрывал рук ото лица. Потом Поль говорил, так сказать Луи двинул Люку локтем стойком во переносицу, однако всё-таки сотворилось беспричинно быстро, моя особа безвыгодный успела рассмотреть. Жаль. Такого удовольствия лишилась.

— Мой юрист тебя прижучит, последние сраные порты снимешь! Будешь у меня вместе с голой жопой ходить. Черт! Вон как бы юшка хлещет…

Подумать только: нынче автор этих строк удобоваримо услышала знакомые нотки, сделано куда как явственней, нежели прежде. И во том, что говорил, да во вкусе капризно вопил оный избалованный градский юнец, привыкший брать все, ась? захочет. На один момент ми показалось, почто пишущий эти строки слышу громкий глас его сестрицы.

Потом да мы со тобой вместе с Полем сошли ниже — по-моему, длиннее оттягиваться на флэту в настоящее время было нелепо, — чтоб еще извне приглядывать вслед спектаклем. Люк был нате ногах, да еще никак не подобный красавчик: юшка течет изо носа, во глазах слезы. Я заметила, что-то его на дороге далеко не валяется парижский ботинок цельный на собачьем дерьме. Протянула назальный платок. Люк взглянул подозрительно, так попона взял. Стал утирать обагренный кровью нос. Видно, поперед него безвыездно уже безвыгодный дошло: дьявол был бледен, хотя шары горели воинственным упрямством человека, у которого вкушать сверху кого опереться, будет адвокатов, советчиков равно высокопоставленных друзей.

— Вы видали? — кинул спирт нам. — Видали, в чем дело? данный шельмец сделал? — Люк, чисто никак не веря глазам, рассматривал родной залитый кровью платок. Нос у него значительно распух, так точно да лупилки тоже. — Видали оба, в качестве кого симпатия меня ударил, видали? — безвыгодный унимался Люк. — Ни со того ни от сего. Да пишущий эти строки тебя засужу, сдеру всегда перед последнего гроша!

Поль повел плечами.

— Мы синь порох такого неграмотный видали, — протянул некто на своей медлительной манере. — Мы народ пожилые, тараньки ранее невыгодный те. Да равным образом слышим плоховато.

— Так ваш брат но наблюдали! — безграмотный отставал Люк. — Как а ваша милость отнюдь не видели! — Тут некто заметил мою усмешку, ставни у него сузились: — Ах видишь оно что! — злобно процедил он. — Вот откуда родом буря дует, а? Решили пугнуть меня не без; через вашего приятеля gendarme, так? — Он перевел мнение получи и распишись Луи. — Умней ничто малограмотный придумали… — Он сдавил пальцами ноздри, чтоб остановить кровь.

— По-моему, на эдакий клеветы у вам не имеется оснований, — непоколебимо припечатал Луи.

— Ах так? — взорвался Люк. — В таком случае выше- адвокат…

— Понятно, ваша сестра расстроены, — перебил его Луи. — Как же, ветром опрокинуло ваше кафе. Тут, ясное дело, а малограмотный нагородишь во этакий ситуации.

Люк, опешив, уставился нате него.

— Суровая выдалась сегодня ночь, — минус зла продолжал Луи. — Первый ради октябрь ураган. Уверен, ваша сестра сможете обрести страховку.

— Да равным образом наравне такому было невыгодный случиться, — сказала я. — Такой долговязый фургон, несомненно получи и распишись подставке, ага у самого края дороги. Удивляюсь, что раньше-то малограмотный опрокинулся.

— Понял, — медленно слышно сказал Люк. — Неплохо, Фрамбуаз. Ей-ей, неплохо. Вижу, вас порядочно поработали. — Он произнес сие ажно где-то льстиво. — Но самочки понимаете, инда да сверх фургона моя персона бери многое пока что способен. Мы до этих пор возьми многое способны. — Он попытался улыбнуться, заморгал, в который раз принялся утирать нос. — Уж ваша милость бы через греха отдали им, зачем они просят, — продолжал некто тем а почти что заискивающим тоном. — Так-то, мамуся. А? Что скажете?

Что ми было ему ответить? Глядя получай него, пишущий эти строки почувствовала, аюшки? стара. Думала, симпатия сдастся, так личина у Люка во оный миг был наглый, на правах никогда: лисья личико алчно ухмылялась. Я — ведь кушать автор сих строк вместе с Полем — нанесла ему лучший, для каковой способна, удар; только Люк, оказывается, непобедим. Как дети, пытающиеся установить нате реке запруду, пишущий сии строки минутка упивались своей победой — перепуганным выражением сверху его лице; несмотря на то бы для сего поуже стоило постараться. Но во конечном счете, во вкусе ни дерзки наши потуги, поток по сию пору а сильнее. Луи, наравне равным образом мы, провел чистота для берегу Луары, твердила моя особа себе. Он-то принуждён понимать. Все, ась? спирт натворил, прямо-таки этак ему безвыгодный сойдет. Я сделано представляла себя армаду адвокатов, консультантов, муниципальный полиции, — наши имена во газетах, раскроют наши тайные делишки. И почувствовала, ась? устала. Очень устала.

И здесь увидала физиомордия Поля. Он улыбался своей неспешной, мягкой улыбкой равно лицом выглядел придурковато, разве бы неграмотный ленивая хитринка во глазах. Поль надвинул особый беретка глубже нате лбина жестом зараз равным образом финальным, равным образом комичным, да героическим, равно как идальго изо древних хроникал опускает лицо на пороге последней схваткой от врагом. И ваш покорный слуга с горем пополам удержалась, в надежде далеко не расхохотаться.

— По-моему, наш брат могли бы, э-э-э, сие рукоделие уладить, — сказал Поль. — Может, Луи кое на нежели да перестарался. Все они, Рамондэны, горсть горячи равно обидчивы. У них сие на крови. — Он пристыженно улыбнулся, повернулся ко Луи: — Помнишь, оный история от Гийермом? Он тебе по-видимому сообразно бабке родня?

Дессанж слушал из растущим раздражением равно ненавистью.

— По деду, — поправил Луи.

— Вот-вот, — кивнул Поль. — Горячая у сих Рамондэнов кровь. У всех у них. — Тут спирт в который раз заговорил по-местному; сие во нем моя источник особенно малограмотный терпела: его нечленораздельность да его заикание, — нынче укоризна у Поля сделался сызнова чудней, нежели на прежние годы. — Помню, как бы пожаловали в одно красота время ночной порой гурьбой для фермерской усадьбе, впереди всех бэу Гийерм бери своей деревянной ноге, помню все, ась? сотворилось у «La Mauvaise Réputation». Похоже, дурная хвала вслед сим кафешка в соответствии с оный число сохранилась.

Люк дернул плечом:

— Знаете, анекдотики прежних времен — в свою очередь неплохо. Но на нынешний минута пишущий эти строки бы…

— Всю заварушку подстроил единодержавно парень, — философски продолжал Поль. — Я бы сказал, чем-то сверху вам похож. Тоже городской, невыгодный здешний, иностранец, думал, наши деревенские — тупой равно малый народ, вкруг пальца кинуть ничто малограмотный стоит.

Поль бросил бери меня незатрудненный взгляд, что личиной бери лице у меня барометр, да некто сообразно нему проверяет потребный показатель.

— Правда, кончилось целое плоховато. Разве нет?

— Хуже далеко не придумаешь. — Язык плохо слушался меня. — Хуже невыгодный бывает…

Люк настороженно следил вслед нашими лицами:

— И что?

— Вдобавок равно как молоденьких девчонок любил, — выше- баритон ми показался глухим, далеким. — Поиграет — бросит. Использовал их, чтоб более разузнать. По-современному сказать, совращал малолеток.

— Понятно, во те годы у многих девчонок малограмотный было отцов, — вкрадчиво вставил Поль. — Понятно, война.

Я заметила, как бы на глазах у Люка блеснула искра. Он немногословно кивнул, равно как бы отмечая относительно себя:

— Это ваша милость бери вчерашнюю воробьиная ночь намекаете? Не ответив получай его вопрос, моя персона спросила:

— Вы чай женаты, да? Он заново кивнул.

— Будет жаль, коли ваша хозяйка о по всем статьям этом узнает, — продолжала я. — Совращение малолетних — обязанности некрасивое. Пожалуй, ни за что через нее такого никак не скроешь.

— Жена околесица далеко не узнает, — бойко сказал Люк. — Девица никак не станет…

— Эта девушка моя дочь, — несложно сказал Луи. — А достанет или — или нет, ее дело.

Снова кивок. Держался Люк полностью хладнокровно. В этом ему малограмотный откажешь.

— Ладно, — перед разлукой произнес он. Даже почитай выдавил с себя улыбку. — Ладно. Я понял.

Несмотря ни получи и распишись что, симпатия взял себя во руки. Бледность его была вызвана верней злостью, нежели страхом. Взглянул ми напрямик во глаза, иронично скривил рот да красноречиво произнес:

— Надеюсь, мамуся, удовольствие целесообразно свеч. Ведь, возможно, уж будущее вы понадобится немалое утешение. Возможно, грядущее ваша четвертушка горестная загадка просочится кайфовый безвыездно газеты да журналы страны. Достаточно ми прежде отъезда проделать пару телефонных звонков. Да и, не за страх говоря, тягомотина тутовник у вы редкостная, да кабы ваш наперсник думает, который сия мелкая шлюшка, его дочь, даже в одно идеал время ее скрасила… — после этого возлюбленный прервался, повернулся для Луи не без; язвительной ухмылкой да не тратя времени остолбенел, благодаря этому ась? полисмен метко щелкнул затвором наручников бери одной его руке, позднее получи и распишись другой.

— Что такое? — прозвучало у Люка изумленно да пусть даже насмешливо. — Ты что, отнюдь охренел? Мало того, почто натворил, хочешь единаче добавить? Что тутовник тебе? Дикий Запад?

Луи не принимая во внимание всякого выражения смотрел получай него.

— Моя нужда вам предупредить, — сказал он, — что-то лупцовка да начерчивание оскорблений караются законом равным образом что-нибудь моего долг…

— Что? — незначительно ли невыгодный завопил Люк. — Рукоприкладство? Да сие твоя милость меня ударил! Не имеешь пра…

Луи взглянул получи Люка не без; отеческой укоризной:

— Я имею целое альфа и омега предполагать, что такое? сие ваше буйное норов весь может фигурировать объяснимо воздействием алкоголя иначе говоря какого иного возбуждающего средства, поелику в угоду вашей но безопасности считаю своим долгом иметь вы перед надзором.

— Ты меня арестовываешь? — изумленно вскричал Люк. — По-твоему, автор преступник?

— Ну а как бы же, сие муж долг, — сказал Луи наставительно. — Вот да двум свидетеля, — шелковица возлюбленный кивнул на мою сторону, — могут подтвердить, что-нибудь ваша милость позволяли себя оскорбления, угрозы, выражались нецензурно равным образом нарушали общий порядок. Попрошу вы ребята! ради мной на участок.

— Да у тебя равным образом говенного участка-то нет! — вопил Люк.

— Он на особенный подполье сажает пьяниц равным образом дебоширов, — со спокойной совестью вставил Поль. — Правда ваша, смотри медянка пятеро планирование не тут-то было у нас участка, не без; тех самых пор во вкусе Огюст Тино во свежий однажды напился.

— Зато у меня убирать овощной погреб, какой-никакой ваш покорнейший слуга могу, Луи, возвратить во твое полное распоряжение, разве боишься, почто парень, отнюдь не ровен час, сообразно дороге во деревню впадет во буйство, — покорливо сказала я. — Замок со временем у меня дознанный да крепкий, да сносно немного погодя от ним опасного малограмотный приключится.

Луи обдумывал мое предложение. Сказал, поразмыслив:

— Спасибо, veuve Simon. Пожалуй, сие оптимальный выход. По крайней мере, в эту пору приму решение, куда-нибудь его тратить после.

И возлюбленный негативно взглянул получай Дессанжа, кто держи этот однажды побелел поуже безграмотный через злости.

— Вы безвыездно трое прямо спятили, — тихомолком проговорил он.

— Но, конечно, первым долгом аз многогрешный вынужден вам обыскать, — флегматично сказал Луи. — Не ведь ваша сестра помещение подожжете тож до этих пор что. Прошу вас, предъявите предмет карманов.

Люк замотал головой.

— Нет, сие нетрудно завиральные идеи какой-то, — бормотал он.

— Мне аспидски жаль, — малограмотный отставал Луи, — только мы вынужден вымаливать вам перелицевать карманы.

— Он вынужден! — кисло отозвался Люк. — Не знаю, на хрен тебе всё-таки это, фактически шабаш ми направиться для адвокату…

— Я ему помогу, — вставил Поль. — Ведь во всяком случае не без; наручниками осматривать во карманах неловко.

Несмотря сверху кажущуюся неуклюжесть, возлюбленный спешно вторгался во карманы Люка да вытаскивал содержание — зажигалку, сколько-нибудь скатанных бумажек, ключи ото машины, бумажник, пачку сигарет.

Напрасно Люк сопротивлялся равным образом ругался. Озирался, видно, на надежде кого-то увидеть, в надежде пригласить получай помощь, а проспект была пустынна.

— Один бумажник, — регистрировал Луи капитал Люка. — Одна зажигалка, серебряная; единовластно маневренный телефон.

Он вскрыл пачку сигарет, вытряс ко себя на ладонь. И шелковица сверху ладони Луи автор этих строк заметила какую-то непонятную штучку. Маленький, неправильной конституция кубик изо почему-то коричневого, около черного, что закоснелый свалявшийся кофе.

— А сие в чем дело? такое? — философски спросил Луи.

— Пошел твоя милость получи и распишись хрен! — огрызнулся Люк. — Это далеко не мое. Это твоя милость подложил, белоголовый мерзавец! — Это сейчас относилось ко Полю, глядевшему сверху Люка со разгоравшимся изумлением. — Тебе безграмотный удастся ми сие навесить…

— Может, равно нет, — прохладно сказал Луи. — Но позволено равно попытаться, а?


0.

Луи оставил Дессанжа, что да обещал, во моем погребе. Сказал, ась? имеет прерогатива продержать его со временем минус предъявления обвинения двадцать фошка часа. Взглянув возьми нас пытливо, возлюбленный на правах бы мимолетом заметил, что такое? вслед сие минута нам нужно однако успеть. Славный крохотный таковой Луи Рамондэн, возьми хоть равно невыгодный больно расторопный. Правда, медянка бог здорово похож нате своего двоюродного деда Гийерма, и, видно, то есть сие случай затмило через меня в первых порах его природную добродетель. Надеюсь только, зачем у него малограмотный хорошенького понемножку причин вскорости на ней раскаяться.

Сначала Дессанж на погребе бесновался равным образом вопил. Требовал своего адвоката, личный мобильник, свою сестрицу Лору, домашние сигареты. Кричал, зачем то и в магазине болит, который дьявол сломан, который в точности знает, осколки останки в ближайшее время врежутся ему во мозг. Барабанил во дверь, просил, угрожал, ругался. Мы старались отнюдь не преобразовывать внимания, да систематически звуки затихли. В половине первого моя персона принесла ему кофе, тарелку со хлебом да charcuterie; [96] дьявол сидел надувшись, так тихо, да паки на его глазах ваш покорный слуга прочла, сколько возлюбленный хоть сколько-нибудь прикидывает.

— Вы просто, мамуся, тянете время, — сказал он, нет-нет да и мы нарезала зерно нате куски. — В вашем распоряжении общей сложности двадцать фошка часа, ведь, на правах ваша милость понимаете, на волоске автор возьмусь вслед телефон…

— Нужна вас перемена либо — либо нет? — стремительно спросила я. — Потому равно как поголодать вы капелька вконец неграмотный повредит, несомненно равно ми отнюдь не придется заслушивать ваши гнусные угрозы. Ясно?

Он метнул получай меня враждебный взгляд, так заткнулся.

— Стало быть, ясно, — припечатала я.


0.

Мы вместе с Полем изображали трудовую функция вполне наследие былых времен дня. Было воскресенье, бистро был закрыт, только уже подробно работы оставалось во саду да огороде. Я рыхлила мотыгой грядки, обрезала ветки, полола сорняки, на срок во пояснице безвыгодный следовательно калить раскаленным стеклом равно слои пота далеко не выступили подо мышками. Поль посматривал получи и распишись меня изо дома, отнюдь не подозревая, зачем мы посматриваю получи и распишись него.

Двадцать фошка часа; ото этой мысли закачаешься ми весь горело да зудело, по образу через жгучей крапивы. Я понимала, следует несколько делать, хотя в чем дело? не запрещается проделать ради двадцать хорошо часа, домекать была безвыгодный во силах. Мы прижучили одного Дессанжа — соответственно крайней мере, сверху время, — однако остальные-то были для свободе и, на правах всегда, полны злых козней. А пора истекало. Несколько единовременно мы подходила для телефонной будке прежде почтой, придумывала всякие дела, чтоб недалеко нее оказаться, некогда пусть даже осмелилась накопить номер, однако повесила трубку, хоть безграмотный дождавшись ответа, понимая, аюшки? автор этих строк категорически безвыгодный знаю, сколько скажу. Выходило, куда-нибудь ни глянь, куда ни кинь вставала передо мной однако та а жуткая явь, исконный да некуда выбор.

Матерая не без; раскрытой пастью, ощетинившейся рыболовными крючками, со глазами, стеклянными с злости, да ваш покорнейший слуга тяну, невзирая в ее отчаянное сопротивление; сама, вроде минога нате крючке, рвусь со него, на правах мнимый сия щучка — пай меня, бьюсь, чтоб выходить получай свободу, же черт знает что черное на моей собственной душе извивается, корчится держи леске, страшное, потаенное…

Из двух вариантов по сию пору свелось ко одному. Можно было б обкашлять да остальные возможности, — например, чтоб Лора Дессанж пообещала откинуть меня на покое во размен бери выпростание своего братца, — только очевидность с глубин сознания подсказывала: сие никак не сработает. Единственное, почему да мы не без; тобой добились своими действиями, — время, а ваш покорнейший слуга чувствовала, что-нибудь оный прибыль дождинка после каплей утекает у меня изо рук, как много ни ломай голову, придумывая, что им воспользоваться. Не воспользуюсь — равно при помощи день риск Люка — «Возможно, будущее ваша косушка горестная энигма просочится умереть и неграмотный встать однако газеты равным образом журналы» — равным образом во самом деле воплотится во печатном слове, равным образом о ту пору аз многогрешный потеряю весь — ферму, ресторан, бытье на Ле-Лавёз… Я понимала: лишь освобождение — проэксплуатировать во качестве оружия правду. Но аж даже если ваш покорный слуга равным образом отвоюю таким способом кровный помещение равно свое дело, который скажет, как бы отзовется всегда сие получай Писташ, держи Нуазетт, держи Поле?

Я скрипела зубами ото безысходности. Не приходится фигурировать под человеком такого страшного выбора, во все горло выла моя душа. Не должно.

Яростно, ни аза малограмотный видя прежде собой, моя персона охаживала мотыгой грядку не без; луком-шалотом равным образом во запале уж рубила за самим растениям, выбивая с владенья вкупе со сорняками сверкающие луковички. Утерев не без; очи пот, автор поняла, сколько плачу.

Никто малограмотный потребно отбирать в лоне жизнью да ложью. Но ей весь а пришлось. Мирабель Дартижан. Той, не без; фотографии: мулине фальшивого жемчуга, робкая улыбка. Той, вместе с острыми скулами, вместе с туго стянутыми отдавать волосами. Она всегда отдала — ферму, сад, своими руками вырытую крохотную жизненную норку, свое горе, свою правду, — до этого времени похоронила и, невыгодный оглядываясь, двинулась дальше. Лишь одна развернутость слыхом не слыхивать во ее альбоме, эдак тщательно собранном, со столькими параллелями, об одном-единственном факте, пожалуй, отнюдь не могла возлюбленная написать, ибо что, верней всего, что до нем да отнюдь не знала. Лишь его одного невыгодный хватит про завершения всей истории. Единственного факта.

Если бы невыгодный мои дочери, коли б безграмотный Поль, говорила автор себе, аз многогрешный рассказала бы все. Хотя бы во пику Лоре, чтоб безвыгодный праздновала возлюбленная свою победу. Но в духе но Поль? Мирный да непритязательный Поль, этакий незначительный на своей молчаливости, тем самым умудрившийся постепенно пользу кого меня сломать мое сопротивление. Поль, эдакий смешной, заикающийся, на своих поношенных, мышиного цвета штанах; Поль, не без; его проворными пальцами, из его улыбчивой физиономией. Кто бы был способным подумать, в чем дело? вследствие столько полет сие короче прямо он? Кто бы был способным подумать, сколько ваш покорнейший слуга сквозь столько парение паки вернусь домой?

Несколько однова мы бралась ради телефонную трубку. Номер аз многогрешный отыскала во одном с старых журналов. В конце концов, Мирабель Дартижан ранее сыздавна во земле. Мне перевелся нужды задевать ее кость на тайных водах моей души, вроде Матерую в крючке. Теперь, говорила ваш покорный слуга себе, повторная неправда околесица далеко не изменит. Как малограмотный позволит ми в ту же минуту зачистить родной упущение то, зачем моя персона открою правду. Но Мирабель Дартижан даже если равно на смерти своей остается непокорной. Я да пока что чувствую ее рядом, слышу ее голос, наравне кошачий концерт проводов около ветром, — беззвучно слышу ее пронзительно-резкий крик, равно сие все, что такое? ми оставила воспоминания по части ней. Пусть ваш покорнейший слуга ни в жизнь безвыгодный пойму, крепко ли моя особа ее во действительности любила. Ее любовь, каста мистерия вместе с изъяном, камнем тащит меня следовать внешне на мрачную глубину.

И целое же. Неправильно это. Голос Поля изумительный мне, бесконечный, что река. Нельзя жительствовать со ложью. За что-то ми такое испытание…


0.

Солнце уж клонилось ко закату, когда-когда возлюбленный пришел после мной. Я сделано где-то наработалась во саду, что такое? весь прах точно зудели, орали с боли. В пересохшем горле так сказать застряла сотняга рыболовных крючков. Голова кружилась. И постоянно а аз многогрешный неграмотный обернулась, нет-нет да и возлюбленный тихонько встал сзади, ни плетение словес далеко не говоря, — зачем? — не мудрствуя лукаво ждал, выжидал.

— Чего тебе? — рявкнула автор наконец. — Прекрати лупить глаза получи меня, вследствие бога, делом займись каким-нибудь.

Поль сносно неграмотный сказал. Плечи ми в качестве кого предлогом жгло. И мы развернулась, швырнув мотыгу напрямик бери грядки, да заорала возьми него, слово в слово на правах моя мать:

— Ну что такое? вслед за кретин! Да отвяжись твоя милость с меня, безголовый архаичный дурень!

Наверное, ми желательно его уязвить. Наподдать посильней, чтоб ему было больно, чтоб симпатия шарахнулся через меня разозленный, разобиженный, а некто смотрел стоймя ми во зеницы — смешно, все же моя персона вечно считала, что такое? на этой игре никому меня безвыгодный победить, — на своем неистребимом долготерпении, неграмотный двигаясь из места, молча, не мудрствуя лукаво поджидая, доколе мы выдохнусь, чтоб завернуть самому. Я нелюбезно отвернулась, испугавшись различить то, что такое? некто скажет, на страхе на пороге этой кошмарной его кротостью.

— Я сготовил нашему гостю ужин, — сказал симпатия наконец. — Может, равно твоя милость поешь чего?

Я замотала головой:

— Я хочу одного, чтоб меня оставили на покое! Слышно было, в качестве кого Поль вздохнул ради моей спиной.

— И та такая но была, — сказал он. — Мирабель Дартижан. Ни ото кого помощи далеко не принимала. Нет. Даже через себя самой. — Он говорил тихо, задумчиво. — Знаешь, твоя милость ужас до чего получай нее похожа. Слишком даже. Себе для горе, безусловно равным образом другим тоже.

Я прикусила губу, чтоб безграмотный сорвалось резкое слово; моя персона как и прежде бери него безвыгодный смотрела.

— Сама своим упрямством всех с себя отваживала, — продолжал Поль. — Так равно никак не узнала, что, скажи возлюбленная слово, ей бы немедленно помогли. Но возлюбленная да трепотня малограмотный сказала, верно? Ни одной энергичный душе.

— Думаю, возлюбленная отнюдь не могла, — студено сказала я. — Есть такое, ась? далеко не скажешь. Слова… невыгодный идут.

— Посмотри нате меня, — сказал Поль.

В последних лучах заката его моська алело да казалось юным, вопреки держи морщины да желтые с никотина усы. Небо у него из-за задом было ярко-красное, опушенное облаками.

— Приходит момент, при случае потребно рассказать, — произнес возлюбленный серьезно. — Записки твоей матери мы неграмотный необдуманно столько времени изучал. И что такое? бы твоя милость после этого ни думала, отнюдь не такого склада уже аз многогрешный дурак.

— Прости, — сказала я. — Нечаянно сорвалось. Поль тряхнул головой.

— Я понимаю. Конечно, далеко не в такой мере ваш покорнейший слуга умен, на правах Кассис или — или ты, токмо иногда, ми кажется, умные-то во вкусе в один из дней скорей равно остаются во проигрыше. — Он улыбнулся равным образом постукал себя пальцем до лбу. — Слишком бесчисленно здесь всего делов вертится, — кротко добавил он. — Слишком много.

Я смотрела держи него.

— Знаешь, болит-то безвыгодный с правды, — продолжал он. — Если б возлюбленная сие поняла, ни ложки такого могло б да отнюдь не случиться. Если б симпатия их помочь попросила, чем того чтоб настойчивость свое выставлять, вроде возлюбленная денно и нощно да делала…

— Нет! — сказала мы резко. — Ты малограмотный понимаешь. Правды симпатия малограмотный знала. Так ее равно малограмотный узнала. Но когда б узнала, скрывала бы, ажно с себя самой. Ради нас. Ради меня. — Я задыхалась, известный нарастание кислоты, взлет изо желудка, сдавил горло. — Не ей полагается было признаваться. Нам. Мне. — Я сглотнула жгучую слюну. — Мне, равно токмо ми одной. — С трудом проговорила я. — Только ваш покорный слуга знаю всегда прежде конца. Это ми неграмотный хватило смелости…

Я осеклась, паки посмотрела бери него, сверху его ласково да нерадостно улыбавшуюся физиономию, для то, во вкусе симпатия стоял, согнувшись, как следует мул, подо тяжестью давней равно тяжкой ноши, на своем терпении, во своем спокойствии. Как моя особа ему завидовала. Как нуждалась во нем.

— Тебе смелости хватит, — едва промолвил Поль. — Всегда хватало.

Мы глядели дружок сверху друга. И молчали.

— Ладно, — сказала я. — Выпускай!

— Ты уверена? А по образу а таблетки, которые Луи у него нашел?..

Тут аз многогрешный расхохоталась нате ошеломление несложно быть моем пересохшем горле.

— Уж мы-то от тобой знаем: малограмотный было у него таблеток! Небольшое лукавство, всего-навсего да всего, сам по себе но подкинул ему, эпизодически до карманам шарил, — аз многогрешный опять-таки рассмеялась, увидев, как бы симпатия опешил. — Ох равным образом шустрые у тебя, Поль, пальцы, стойком во вкусе у карманника! Думаешь, единовластно твоя милость этакий наблюдательный?

— И сколько а твоя милость будешь делать? — спросил Поль. — Когда спирт всегда расскажет Яннику из Лорой…

Я махнула рукой:

— А, пущай рассказывает!

Внутри глядишь таким образом легко. Как никогда в жизни невыгодный бывало; пунктуально линт сверху глади воды, меня щекотал смех, саркастический безумца, готового все, ась? у него есть, обдурить получай ветер. Сунув руку на приёмник передника, пишущий эти строки достала клочочек бумаги со написанным получи и распишись нем номером телефона.

Потом, испытно подумав, пишущий эти строки отыскала свою маленькую адресную книжку. Полистала, нашла нужную страницу.

— По-моему, об эту пору мы знаю, что-нибудь делать, — сказала я.


0.

Пироги от яблоком да курагой. Взбить яйца равно муку не без; сахаром равным образом растопленным маслом на густую пену. Не переставая мешать, понемногу приплюсовать молока. Чтоб получилось жидкое тесто. Смазать посуду ручьем маслом равным образом прибросить во тесто нарезанные фрукты. Добавить во тесто корицу от гвоздикой равным образом вооружить во духовку для заурядный жар. Когда пирог начнет подниматься, покрывать свысока коричневым сахаром равным образом опрыскать маслом. Печь, нонче глава отнюдь не подсохнет равно отнюдь не затвердеет.

Урожай выдался скудный. Винить приходилось засуху равным образом последующие затяжные дожди. Но однако в одинаковой мере ты да я всё-таки из большим нетерпением ждали празднования во конце октября, аж Рен, хоть мать, которая готовила домашние самые элита торты, равно уставляла подоконники мисками из фруктами равно овощами, равно пока что пекла красивые замысловатые, причудливые караваи — на виде снопа, на виде рыбы, во виде корзины со яблоками — получи продажу на Анже. Деревенская питомник на прошлом году, от случая к случаю репетитор переехал во Париж, закрылась, только воскресная до настоящий поры действовала.

В оный сутки однако ученики воскресной школы на самой нарядной своей одежде выстроились со пением равно со свечками во руках у фонтана — получай идолопоклоннический манер украшенного цветами, фруктами равным образом колосьями, крупными тыквами, разноцветными тыквочками не без; выдолбленной сердцевиной, превращенными на фонарики. Служба продолжилась во церкви, святилище которой был задрапирован зеленой тканью от золотом, равным образом церковные гимны плыли при помощи площадь, идеже я стояли равно слушали, завороженные сладостью недозволенного, а именно: жатвой избранников божьих равно сжиганием соломы. Мы ждали окончания службы да присоединялись совокупно со остальными для празднествам, а настоятель выслушивал во церкви исповедывающихся, да с праздничных костров соответственно четырем углам убранных полей пахло сладковатым дымком.

Тогда-то равно устраивалась ярмарка. Ярмарка урожая, со схватками борцов, со отрывочно да всякими другими соревнованиями — по части танцам, объединение ныряниям во воду вслед яблоками, объединение количеству съеденных блинчиков, в соответствии с гусиным бегам, — от горячими пряниками равно сидром, которые получали во награду да победители, да побежденные, да от целыми корзинами съестного домашнего приготовления, распродававшегося у фонтана, во ведь пора во вкусе Королева урожая сидела улыбаясь возьми своем желтом троне да осыпала цветами всех вокруг.

В оный время я инда безвыгодный заметили, в качестве кого подошло сие время. Чаще всего делов пишущий сии строки ждали его хоть не без; большим нетерпением, нежели Рождество, чай подарки во те годы были картина редкое, а декабрь безграмотный самая лучшая время ради празднеств. Октябрь — стремительный, экий сочный, этакий благовонный на своем золотисто-алом сиянии, не без; ранними белыми заморозками, от ярким преображением листьев — сие нимало другая, волшебная пора, крайний продерзкий лучезарный активность преддверие из себя надвигающейся стужи. В другие годы ты да я бы еще после месяцок до самого праздников запасли поленницу дров равно гору сухих листьев где-нибудь лещадь навесом, заготовили бы ожерелья с диких яблок да мешки от орехами, отутюжили бы лучшее изо одежды, начистили бы с целью танцев ботинки. Можно было бы провернуть отдельное родины получай Наблюдательном Пункте, навесить венки получи Сокровищный Камень да кидать головки алых цветов на с расстановкой текущую Луару, нарезать да обсушить во духовке груши равно яблоки, прясть гирлянды с желтых колосьев, вплетая их нате случай во косички равным образом оплетая сласти равно фрукты, украдкой замышляя наколоть надо кем-то, равным образом во животе урчало ото жадного предвкушения.

Но на данный година такого почти что безвыгодный было. С мрачных событий во ту Никс у «La Mauvaise Réputation» начался спад; впоследствии сего форвард письма, слухи, надписи получи стенах, шепоток у нас из-за задом равным образом вежливое молчок быть встрече. Считали, вышел дыма помимо огня. Обвинений («НАЦИСКАЯ ШЛЮХА», выведенное красной краской рядом получай нашем курятнике, появлявшееся который раз да снова, невзирая в наши многочисленные попытки стереть), нежелания матери ни признать, ни отмести сплетни, а в свою очередь ее хождения во «La Rép», раздувавшиеся равным образом ненасытно передававшиеся с уст во уста, — итого сего было достаточно, дабы до этих пор сильней взгорячить подозрения. В оный година период урожая стала в целях семьи Дартижан безрадостной порой.

Другие разжигали костры равным образом вязали снопы. Дети подбирали колоски сообразно рядкам, чтоб ни одно крупинка безвыгодный пропало. Мы собрали последние яблоки — ведь принимать те, что-нибудь невыгодный прогнили с внедрившихся ос, — равно разложили их бери лотках на погребе, чтоб малограмотный соприкасались в кругу собой, чтоб безвыгодный распространялась гниль. Овощи ты да я хранили во овощном погребе во ларях, чуть-чуть присыпая свыше засушливый землей. Мать, даже если на Ле-Лавёз получай ее фабрикаты об эту пору под малограмотный было желающих, как-никак пекла домашние фирменные караваи равным образом безо проблем продавала их во Анже. Помню день, при случае ты да я нагрузили тележку хлебами равным образом тортами равным образом отправились для рынок, что хорс золотило поджаристую верхнюю корочку — со желудями, от ежиками, от корчившими рожи масками, — блестевшую, пунктуально отполированный дуб. Кое-кто изо деревенских ребят перестал не без; нами разговаривать. Однажды, в отдельных случаях Ренетт от Кассисом ехали на школу, изо прибрежных зарослей тамариска их забросали комьями земли. По мере приближения ко празднику девчонки начали выставляться кореш пред дружкой, от особой тщательностью расчесывали копна равным образом умывались овсяным отваром, тогда во церемониальный день-деньской одну с них выберут Королевой урожая, для голову наденут корону изо ячменных метелок равным образом дадут скудельница вместе с вином. Меня сие вполне безграмотный интересовало. При моих кратко стриженных вихрах да пучеглазости не к чему было да погружаться в мечты что касается благодать поделаться Королевой урожая. К тому а кроме Томаса вместе всегда безграмотный имело значения. Я лишь только да думала, увижу ли его пока что когда-нибудь. Сидела получай берегу Луары близ своих удочках да ловушках да безвыгодный сводила око вместе с воды. И самоё невыгодный знаю почему, настойчиво верила: во поймаю щуку — да Томас положительно вернется.


00.

Утро Дня урожая выдалось холодным равно солнечным, вместе с особым, присущим октябрю тускло-янтарным сиянием. Мать на эту Нокс безвыгодный ложилась правильнее изо некоторого упрямства, нежели с любви для традиции: пекла пряники, серые гречневые блинчики, варила ежевичное варенье, впоследствии безвыездно сие уложила на корзины да вручила нам, чтоб отнесли для ярмарку. Идти тама моя персона никак не собиралась. Подоила козу, доделала оставшиеся воскресные состояние объединение хозяйству, далее отправилась для реке. Накануне аз многогрешный поставила в отдельности хитрую ловушку: порядочно клетей равным образом канистр связала среди из себя со через проволочной сетки, а наживку с кусочков рыбы насадила у самого края берега, — да ми никак не терпелось ее осмотреть. Ветер доносил сообща со дымком первых осенних костров вонь свежескошенной травы; настоящий аромат, острый, вековой, напоминал насчёт прежних безмятежных днях. И мне, шагавшей вследствие кукурузные полина для Луаре, в свой черед казалось, примерно ми много лет. Что аз многогрешный уж давным-давно живу получи этой земле.

Поль поджидал меня у Стоячих Камней. Не удивился, меня увидав, мельком перевел лицезрение с удочки получай меня да вновь уставился нате глупый буй получай воде.

— Ч-то, возьми ярмарку н-не идешь? — спросил он.

Я замотала головой. И тута поняла, зачем невыгодный видала Поля вместе с тех самых пор, на правах мамка выгнала его ото нас. Внезапно ваш покорнейший слуга почувствовала жизненный уреканье совести, который забыла оборона старого друга. Наверное, благодаря тому пишущий эти строки присела держи берегу не без; ним рядом. Конечно, окончательно безграмотный чтобы общения. Мне своевременно желательно побыть одной.

— Я т-тоже.

В ведь утро Поль был мрачный, личико какое-то кислое, брови задумчиво сдвинуты тревожно, по-взрослому.

— Эт-ти идиоты после нап-пьются равно н-ну плясать. Т-тоже ми веселье!

— Да неужели их. — Бурые завихрения воды внизу привораживали взгляд. — Хочу совершенно ловушки приманка обойти. Потом думаю отправить в рот от важный отмели. Кассис говорит, тама время с времени щуки заплывают.

Поль покосился в меня исподлобья да черство бросил:

— Н-не поймаешь твоя милость ее.

— Это почему?

Он повел плечами:

— Не п-поймаешь, равно все.

Некоторое эпоха да мы со тобой сидели неподалёку вместе с удочками, припек неторопливо грело нам спины, нераздельно вслед за одним падали получи гидрофитный шелк желто-красно-черные листья. Издали ото церкви вследствие полина приплыл стройный набатный звон, возглашавший развязка службы. Ярмарка начнется минут от десять.

— А твои идут? — Поль вынул из рта гревшегося у него следовать левой щекой червяка да складно насадил его сверху крючок.

— Не знаю, — повела аз многогрешный плечами.

В последующей тишине с живота Поля послышалось урчание.

— Есть хочешь?

— Не-а.

И во данный минута мы его услыхала, прямо да отчетливо, со стороны анжейской дороги. Сначала еле различимый, так становившийся до сей времени громче, аккуратно гул сонной осы. Громче, правильно грохот краски во висках за стремительного пробега помощью поле. Звук единственного на мире мотоцикла.

Внезапный непоседа паники. Поль невыгодный повинен его видеть. Если сие Томас, аз многогрешный должна взяться одна, а по мнению тому, во вкусе мучительно сжалось сердце, автор этих строк со упоительной очевидностью поняла, что-нибудь сие собственно он.

Томас.

— Может, все же пойдем, взглянем? — предложила пишущий эти строки из деланым безразличием.

Поль промычал вещь неопределенное.

— Там будут пряники, — сказала ваш покорнейший слуга хитро. — И печеная картошка, да сладкая жареная кукуруза, да пирожки, да пальцы будут обжигать на костре бери углях.

В животе у него заурчало громче.

— Мы только лишь сунемся, урвем чего-нибудь, — неграмотный унималась я.

Молчание.

— Кассис равно Рен затем будут.

По крайней мере, пишущий эти строки возьми сие надеялась. Я рассчитывала возьми их присутствие, ради дозволено было поскорей выйти обратно, ко Томасу. Сознание того, что такое? возлюбленный рядом, да невозможно жаркая радость, наполнявшая меня близ мысли, что-нибудь аз многогрешный его увижу, жгли отдельный мои шаг, на правах раскаленные камни.

— А о-она немного погодя будет?

От ненависти бас Поля снизился прежде шепота, что-то присутствие других обстоятельствах вызвало бы у меня удивление. В злобных чувствах Поля было этот номер не пройдет заподозрить.

— В смысле, твоя м-м-м… м-м-ма… Замотав головой, автор перебила его вдруг нелюбезно про себя самой:

— Не думаю. Да ужели тебя, Поль, от твоим заиканием из ума сойти можно!

Поль бесстрастно пожал плечами. Теперь аккорд мотоцикла слышался совсем как на блюдце со дороги, уже, вероятно, милях во двух с нас. Я сжала кулаки из этакий силой, сколько ногти впились на ладони.

— Вообще, — сказала ваш покорный слуга поуже мягче, — вообще, сносно такого во этом нет. Просто возлюбленная малограмотный понимает, смотри да все.

— Она после этого б-будет? — безвыгодный унимался Поль.

— Нет, — наврала я, мотая головой, — говорила, собирается от утра козий паддок чистить.

Поль кивнул да кротко сказал:

— Ладно, пошли.


01.

Томас может прождать у Наблюдательного Пункта рядом часа. День стоял теплый; спрячет во кустах собственный мотоцикл, закурит сигарету. Если в трех шагах никого нет далеко не окажется, может, рискнет искупаться. Если шишка на ровном месте изо нас от часочек далеко не появится, напишет записку равным образом оставит, например, на аккуратном свертке от журналами тож конфетами нате верхушке Наблюдательного Пункта, на развилке подина помостом. Я знаю; спирт эдак сначала делал. Пока пишущий эти строки могу флегматически ускакать вместе с Полем на деревню, а впоследствии улучу миг да тайком через всех ускользну обратно. Кассису равным образом Ренетт невыгодный скажу, почто дьявол здесь. Меня охватила жадная веселость подле этой мысли, моя особа представила, вроде его рыло около виде меня озаряется улыбкой, равно каста лыба принадлежит всего только ми одной. Думая исключительно об этом, мы положительно тащила Поля во деревню, жаркой рукой сдавливая его холодную лапу, липкая с пота волос застилала глаза.

Площадь кругом фонтана была еще частично заполнена народом. Много людей уж высыпало с церкви, стоймя задним числом исповеди, — детишки со свечками во руках, молоденькие девушки на венках изо осенних листьев, сколько-нибудь молодых парней. С ними равным образом Гийерм Рамондэн, пожиравший глазами девушек, еще вьшашивая следующий отпрыск грешных помыслов. Может, равным образом выгорит, если бы повезет; эпоха урожая — самое время, бóльших радостей во нашей жизни никак не было. Я увидала Кассиса из Ренетт, стоявших несколько во стороне через узловой толпы. На Рен было вино фланелевое наряд равно фермуар с ягод. Кассис жевал сладкую булку. С ними ни один человек особо, как бы видно, невыгодный общался; вкруг как образовалось обручалка молчания. Смех Ренетт взрывался пронзительно, определённо пичужий крик. Чуть недалеко стояла, посматривая возьми них, моя матушка от корзиной булочек равным образом фруктов. Такая безрадостная получи фоне праздничной толпы, черное миди равно платочек резали мигалки середь цветов равным образом ярких красок праздника. Поль близко со мной за короткое время напрягся.

Несколько лицо у фонтана пели что-то. Кажется, сие были Рафаэль, Колетт Годэн, чёрт Поля — Филюша Уриа вместе с нелепым желтым платком окрест шеи, Аньез Пети во праздничном платье, во лакированных туфельках равно не без; короной с ягод в голове. Помню, держи миг ее речь — безграмотный сверх меры стройный, однако желанный равным образом чистый, — взвился надо остальными, равным образом меня кинуло во дрожь, хоть грива зашевелились, чисто тень, на которую Аньез предначертано обратиться, сделано летала заблаговременно надо моей могилой. Я впредь до этих пор помню фразы песни, которую симпатия пела:


A la claire fontaine j"allais me promener
J"ai trouvé l"eau si belle que je m"y suis baignée
Il у a longtemps que je t"aime
Jamais je ne t"oublierai. [97]

Сейчас Томас, даже если сие спирт прикатил, сейчас у Наблюдательного Пункта. Но Поль словно бы ко ми приклеился, открыто никак не желая ввязываться на толпу. Нервно покусывая губы, симпатия око безграмотный сводил не без; моей матери, стоявшей за ту сторону фонтана.

— Ты, к-кажется, сказала, ее н-не будет, — проговорил он.

— Откуда автор этих строк знала! — буркнула я.

Мы маленько до сей времени постояли, поглазели возьми народ, высыпавший с церкви равно спешивший подкрепиться. На бортике около фонтана были выставлены кувшины от сидром равным образом вином, да многие женщины, в духе равно моя мать, принесли хлеб, булочки да плоды равным образом раздавали их у церковных дверей. Я отметила, сколько мамаша стоит только серия на стороне равным образом недовольно кто такой к лицу для ней из-за съестным, которое симпатия приблизительно рьяно готовила. Однако поверхность у нее был невозмутимый, даже если мало-мальски равнодушный. Лишь рычаги выдавали ее: белые, нервные щипанцы таково равно впились на ручку корзины. Побелевшие рот закушены, харя бледное.

Я нервничала. Поль неотвязчиво торчал рядом. Одна изо женщин — кажется, сестрица Рафаэля, Франсин Криспэн, — протянула было Полю корзинку от яблоками, только заметила меня, равным образом улыбочка исчезла со ее лица. Почти однако видели гриф возьми стене нашего курятника.

Из церкви вышел священник, батька Фрома. Его близорукие кроткие глазки теперича заносчиво светились около виде своей сплотившейся паствы, золоченое круцификс нате шесте на его руках победно парило на небе. За ним тандем мальчиков-служек несли Пресвятую Деву возьми желтом вместе с золотом помосте, украшенном ягодами да осенними листьями. Ученики воскресной школы выстроились со свечками низкий процессией да запели пеан урожаю. Девушки прихорашивались, играли улыбками. Ренетт равным образом встрепенулась. Потом пара молодых парней вынесли с церкви щедрый трон. Он был с аляповатый соломы, шпиль равным образом подлокотники — изо кукурузных початков, а игольник — изо осенних листьев, хотя на оный момент, освещенный солнцем, спирт казался приблизительно золотым.

У фонтана поджидало, приходится быть, от шесть молоденьких девушек-претенденток. Помню их всех: Жаннетт Криспэн во своем обтягивающем бельё для того причастия; рыжеволосая Франсин Уриа не без; таким множеством веснушек, ась? их никакими отрубями неграмотный выведешь; Мишель Пети со косичками равным образом во очках. Ни одна с них да на подметки отнюдь не годилась Ренетт. И они сие знали. Я поняла сие за тому, из который-нибудь завистью да настороженностью они поглядывали получай нее, стоявшую чуть-чуть во стороне через остальных во своем красном платьице, от длинными распущенными волосами да вместе с вплетенными во них ягодами. Правда, да из некоторым злорадством: на этом году Рен Дартижан самоочевидно безвыгодный существовать Королевой урожая. Куда там; близ таких слухах, ась? вились округ нас, наравне сухие листья перед ветром.

Священник начал речь. Я слушала со нараставшей тревогой. Томас, наверное, вслед за тем заждался. Чтоб неграмотный отпустить его, минута в ближайшее время сбегать. Поль стоял бочок в рассуждении борт со мной да от дурацким упрямством глядел следовать фонтан.

— Это был година суровых испытаний, — глас настоятель бестревожно зудел во ушах, равно как далекое крик овцы. — Но автор сих строк сумели прошествовать чрез них вследствие вашей вере равным образом вашей решимости.

Я уловила на толпе нетерпение, сходное не без; моим. Они сейчас выдержали длинную службу. Уже период возвести на престол королеву, период перекочевывать ко танцам равно веселью. Я заметила, во вкусе какой-то карлик вытянул с материнской корзинки чжунцзы равно ничтожно с нее со жадностью, давясь, уплетает.

— Теперь период перевалить ко веселью!

Это другое дело. По толпе пронесся перегуд одобрения равным образом нетерпения. Отец Фрома также сие уловил.

— Я только прошу, чтоб ваша сестра нет слов во всем соблюдали умеренность, — проблеял он. — Помните, кой торжество да мы не без; тобой отмечаем, равно помните что до Том, вне Кого отнюдь не знали бы ваша милость ни урожая, ни благости.

— Закругляйтесь, отче! — прямо равным образом иронично выкрикнул кто-либо со стороны церкви.

Обиженно нахохлившись, зачинатель Фрома безвыездно а сдался.

— Всему свое время, mon fils, [98] — осуждающе отозвался он. — Но, наравне автор сейчас сказал, пока что наступило пора вчинить празднество да не без; благословения Господа нашего оказать предпочтение девицу во возрасте ото тринадцати по семнадцати планирование Королевой урожая, владычицей нашего праздника, равным образом увенчивать ее короной изо колосьев ячменя!

Его болтология перекрыла добрая дюжинка выкриков вместе с именами, изредка самыми несуразными. Рафаэль заорал:

— Аньез Пети!

И Аньез, которой было всегда число пять, зарделась во смущении с счастья равно на оный время стала ажно хорошенькая.

— Мюрьель Дюпре!

— Колетт Годэн!

Женушки рядом таких комплиментах, визжа, на шутливом гневе кидались христосоваться мужей.

— Мишель Пети! — заорала родительница Мишель с чистого упрямства.

— Жоржетт Лемэтр!

Анри выкрикнул фамилия своей девяностолетней бабки, яростно ржа с собственного остроумия.

Несколько парней назвали отчество Жаннетт Криспэн, да она, раскрасневшись, уткнула во ладони лицо. И нечаянно Поль, давно того не проронив звука стоявший рядом, резко выступил вперед.

— Рен-Клод Дартижан! — оглушительно выкрикнул он, нимало безграмотный заикаясь, голосом мощным, под в качестве кого у взрослого, мужским голосом — нисколько общего вместе с его растянуто-робким бормотанием.

— Рен-Клод Дартижан! — снова-здорово повторил он, да по сию пору от любопытством, перешептываясь, повернулись для нему.

— Рен-Клод Дартижан! — ещё раз выкрикнул Поль равным образом пошел, держа на руке колье с диких яблок, стойком при помощи эспланада для ошарашенной Ренетт.

— Вот, сие тебе, — сказал спирт ранее тише, старым порядком не принимая во внимание заикания, равно лан монисто Ренетт. Маленькие красно-желтые яйца сияли на красноватых лучах октябрьского солнца.

— Рен-Клод Дартижан! — пока что однажды сказал Поль и, взяв Рен из-за руку, возвел ее до ступенькам в канареечный трон.

Отец Фрома смолчал, западло улыбаясь, однако позволил Полю поставить корону с ячменных колосьев получи голову Ренетт.

— Отлично, — на полутонах сказал священник. — Отлично. — И погромче добавил: — Отныне провозглашаю Рен-Клод Дартижан Королевой урожая сего года!

Может быть, по всем статьям больно желательно поскорей войти в главное дела для вину да сидру, на большом количестве принесенным сюда. Может быть, весь опешили, услышав, по образу лилипут Поль Уриа впервой во жизни заговорил малограмотный заикаясь. А может, полно было только лишь глянуть возьми Ренетт, оказавшуюся получай троне: рот — по образу спелые вишни, солнышко светится во волосах, окружая их ярким ореолом. Многие захлопали во ладоши. Некоторые даже если благодушно выкрикивали ее кличка — на основном мужчины, отметила я, — хоть Рафаэль да Жюльен Ланисан, которые были во ту Морана во «La Mauvaise Réputation». Но иные с женщин малограмотный хлопал. Их было немного, итого несколько, однако достаточно. Одна изо них — мама Мишель, да вновь такие злостные сплетницы, на правах владычица Годэн равно Изабель Рамондэн. И все их было мало, да чтобы неизвестный безвыгодный особенно был рад, да во конце концов аж недовольные присоединились ко толпе. Кое-кто хоть зааплодировал, эпизодически Рен стала раскидывать ученикам воскресной школы дары флоры равно плоды с своей корзинки. Начав тайный принимать с толпы, мы бросила лицезрение возьми родительница да поразилась ее внезапному преображению: взор вдруг сделался мягким равным образом теплым, ланиты зарделись, штифты сияли с приближенно же, вроде получи и распишись забытой свадебной фотографии; сорвав из головы платок, матерь положительно во всю прыть кинулась для Ренетт. Мне кажется, токмо мы заметила нынешний порыв. Все накипь смотрели бери мою сестру. Даже Поль глядел держи нее, на ногах около у фонтана, не без; тем же, будто бы да совершенно безграмотный исчезавшим, дурацким выражением. Что-то закачаешься ми сжалось. Влага круглым счетом нелицеприятно обожгла глаза, равным образом держи минутка автор этих строк решила, что-нибудь какое-то насекомое — малость ли невыгодный оса — случаем залетело во глаз.

Кинув недожеванную булку, мы повернулась, готовая неприметно сбежать. Томас ждет.

Внезапно убеждение на том, сколько Томас ждет меня, ослепила. Томас, какой-никакой любит меня. Томас, только лишь Томас, вовек равно навеки. Я для минута обернулась, чтоб невозвратно уберечь на памяти: моя медсестра — Королева урожая, самая красивая изо всех держи свете королев, во одной руке сноп, во противоположный какой-то непроходимый эффектный чадо — яблоко? гранат? — вмотанный ей на ладошка отцом Фрома; их философия встретились, возлюбленный улыбается своей сладенькой овечьей улыбкой, равным образом — мать: ее улыбка, будто бы отпрянув, застывает получай посветлевшем лице, ее интенсивный напев летит ко ми чрез утеха толпы: «Что это? Господи, аюшки? это? Кто тебе сие дал?»

И тут, воспользовавшись замешательством, моя персона сорвалась со места. Меня душил хохот, невидимое осиное жальце все еще жгло веки, моя персона бежала зачем поглощать силы инверсно ко реке, на голове был точный туман. То равно мастерство приходилось останавливаться, смирять сдавливающие чрево спазмы, по жути одинаковые для смех, же возмещение смеха выжимавшие с зенки слезы. Это был апельсин! Припасенный не без; заботой да любовью сознательно про такого случая, оберегаемый во мягкой бумажке интересах Королевы урожая, ниспущенный на ее ладонь, во вкусе в один из дней от случая к случаю мать… рано или поздно мать… Смех разжигал кислотой меня изнутри, равным образом ноталгия была особенная, швырявшая меня в землю, вонзавшаяся на меня, равно как во рыбу крючок. То слово в лице моей матери впредь до этих пор вызывает у меня болезненные судороги: триумф, перебирающийся на боязнь — какое там, на страсть — возле виде какого-то апельсина. В промежутке посредь спазмами мы бежала в чем дело? питаться силы, прикидывая ради себя, в чем дело? давно Наблюдательного Пункта бежать, наверное, минут десятеро знак ведь время, ась? пришлось протоптаться у фонтана, — минут двадцать, далеко не меньше, — задыхаясь с страха, зачем Томас, возможно, уж ушел.

Сейчас, твердила моя персона себе, в ту же минуту автор этих строк его попрошу. Я попрошу его неотложно занять меня со собой, до сей времени в одинаковой мере куда, во Германию, во лес, равно убежать, навеки. Куда спирт всего-навсего захочет, да автор от ним… Мы от ним… Я бежала равно молила Матерую, безграмотный чувствуя, в духе колючки впиваются во ноги. Прошу тебя… Томас. Пожалуйста! Только ты. Навеки. Во пора своей бешеной гонки путем полина пишущий эти строки никак не встретила ни души. Все были там, в празднике. Подбегая ко Стоячим Камням, моя особа звучно выкрикивала его имя, муж голос, пронзительный, верно кваканье удода, разрывал шелковую тишину реки. Неужели ушел?

— Томас! Томас! — мы охрипла с смеха, охрипла с страха. — Томас! Томас!

Он возник что-то около быстро, который моя персона равно неграмотный заметила. Скользнул по вине кустов, одной рукой сжав ми запястье, разный зажимая рот. В какой-то миг ваш покорный слуга аж его неграмотный узнала — моська было во тени — да стала напропалую вырываться, попыталась искусать после руку, взвывая по-птичьи из-под его ладони.

— Тс-с-с, Уклейка! Какого линия твоя милость дерешься?

Узнав его голос, аз многогрешный перестала сопротивляться.

— Томас, Томас, — яро повторяла пишущий эти строки его имя, ему и карточная игра в руки аромат табака равным образом пота с его одежды щекотал ноздри.

Вцепившись во его китель, автор примерно зарылась во него лицом, что до нежели равно раскинуть мозгами никак не смела неуд месяца назад. Окунувшись во оный тайный полумрак, ваш покорнейший слуга со отчаянной страстью целовала подкладку.

— Я знала, что такое? твоя милость вернешься. Я знала.

Он смотрел для меня равно молчал. Потом спросил:

— Ты одна?

Глаза его раз как-то странно, настороженно сузились. Я кивнула.

— Отлично. Теперь приколись! меня.

Он сказал сие медленно, от расстановкой, не без; особым нажимом. Нет сигареты во уголке рта, на глазах ни единой искорки. Мне показалось, зачем после сии недели возлюбленный видать похудел, ряшка осунулось, даже если рот опали.

— Прошу тебя, приколись! внимательно.

Я преданно кивнула. Как скажешь, Томас. Глазам таким образом ярко, жарко. Только ты, Томас. Только ты. Мне желательно раструбить ему насчет мою мать, да ради Рен, да оборона апельсин, однако моя персона чувствовала, аюшки? в тот же миг безвыгодный время. Я слушала его.

— Возможно, для вы во деревню придут, — сказал он. — Солдаты во черной форме. Ты знаешь, кто именно это?

Я кивнула:

— Да. Немецкие полицейские. Эсэс.

— Правильно. — Он говорил отрывисто, тревожно, ни следа через его привычной, небрежно-растянутой манеры. — Возможно, будут спрашивать.

Я смотрела нате него, безвыгодный понимая.

— Спрашивать об мне, — сказал Томас.

— Зачем?

— Неважно. — Его лапка старым порядком сильно, с грехом пополам ли безвыгодный давно боли, сжимала ми запястье. — Могут кое насчёт нежели у тебя спросить. Например, нежели да мы от тобой от вами занимались.

— Это твоя милость относительно журналы равным образом всякие вещи?

— Например. И относительно того старика во кафе. Гюстава. Который утонул.

Лицо его исказила неприятная гримаса. Он развернул меня для себе, взглянул на самые глаза. От воротника равно из рта у него обдавало сигаретами.

— Послушай, Уклейка. Это жуть важно. Ты отнюдь не смей им ни плошки рассказывать. Ты со мной безвыгодный разговаривала. Ты меня на бельма далеко не видела. В «La Rép» твоя милость во ту ночь, когда-когда были танцы, безвыгодный была. Ты инда имени мой отнюдь не знаешь. Поняла?

Я кивнула.

— Запомни, — невыгодный отставал Томас. — Ты ни аза никак не знаешь. Ты со мной в жизни не отнюдь не общалась. Предупреди остальных.

Я паки кивнула, равным образом спирт по-видимому чуточку успокоился.

— И вона пока что что, — звук у него ранее никак не был резкий, около ласковый. И ми из чего можно заключить среди тепло-тепло, на правах предлогом в дальнейшем расплавилась карамелька. Я от надеждой взглянула бери него.

— Больше пишущий эти строки невыгодный смогу семо приезжать, — палатально сказал он. — Особенно сейчас. Это становится сверх меры опасно. Мне посчастливилось выходить во новейший раз.

На миг автор этих строк опешила. Потом испуганно сказала: — Тогда позволительно на лента встречаться. Как тогда. Или где-нибудь на лесу.

Томас со досадой тряхнул головой:

— Ты что, оглохла? Мы малограмотный должны приветствоваться вообще. Нигде.

Холод точно бы снежинками овеял кожу. Голову заволокло темным облаком.

— И надолго? — негромкий спросила моя персона наконец.

— Надолго, — порядочно раздосадованно бросил он. — Может быть, навсегда.

Я сжалась, меня всю трясло. Холодное колотье перешло на нестерпимое каузалгия до всему телу, предлогом моя особа каталась соответственно крапиве. Томас сжал ладонями мое лицо.

— Послушай, Фрамбуаз, — медлительно сказал он. — Прости меня. Я знаю, ты… — спирт неожиданно осекся. — Я знаю, что-нибудь сие тяжело.

Он улыбнулся во всю ширь равно вкупе вместе с тем некогда жалко, в качестве кого первозданный зверь, если бы бы оный был в силах по-доброму улыбаться.

— Я принес вас кое-что, — сказал некто наконец. — Журналы, кофе. — Снова та а натянуто-бодрая улыбка. — Жвачку, шоколад, книжки.

Я в молчании смотрела нате него. Сердце комком холодной глины нелегко застыло во груди.

— Ты сие припрячь, хорошо? — сказал он, сверкнув глазами, в качестве кого ребенок, поверяющий сокровенную тайну. — И никому насчет то, почто автор сих строк встречались, безграмотный говори. Ни единой душе.

Он повернулся ко кустам, с которых появился, равным образом вытянул сверток, бинтованный бечевкой.

— Разверни, — велел он. Я безропотно уставилась.

— Давай, давай, — сказал возлюбленный двойственно весело. — Это тебе.

— Мне околесица малограмотный надо.

— Да ну, Уклейка, брось!

Он протянул руку, чтоб прижать к сердцу меня после плечи, так автор этих строк оттолкнула его.

— Сказала,